13 ведьм (сборник) - Сенников Андрей - Страница 49

По позвоночнику поднимался хмель. Женя закрыл глаза.

Да, он профукал Аню, и это был его главный фокус. Знаменитый трюк, который он исполнил лишь раз, как Гудини «Исчезновение слона» на огромной сцене нью-йоркского «Ипподрома». Просто отступил, не посмел влезать в Тимкины мечты об Ане. Хотя догадывался, что стоит только сделать первый шаг, обозначить намерения…

В Жене по-прежнему тлели ее слова: «С тобой куда угодно», – оброненные Аней в желоб телефонной линии, когда хмельной от водки и новых отношений Тимка передал ему трубку – уговори девчонку на шашлыки! Женя проглотил эти слова, не подал виду, не озвучил перед другом, братом, который всегда был готов для него на все, помогал, оберегал. Но главная причина невмешательства куда банальнее, и сейчас, обнаружив себя в будущем, повзрослевшего, полысевшего, он не был уверен в словах Ани: что это – послание, призыв или обычная шутка?

«С тобой куда угодно».

– Есть! – потряс видеокассетой в пластиковом футляре муж Ани, его лучший друг.

На втором этаже часы пробили полночь.

– С днем рождения, – сказал Женя.

– А, – улыбнулся Тимка, – уже. Спасибо, друг.

Женя пожал широкую ладонь и приобнял великана.

– Вот где меня очередной год застал. И рюмок под рукой нет. Ну давай возвращаться к цивилизации. – Со стареньким, постукивающим крышкой кассетоприемника видеоплеером под мышкой Тимка двинул к люку.

– Домашнее вино бражничаете?

– Почему? – повернулся Тимка.

– Вот, – указал на пол Женя.

Друг подошел.

Рядом с колесиками передвижной вешалки стояла пол-литровая банка с водой. В нее опускалась резиновая трубка. Тимка присел на корточки, и в этот момент от края шланга оторвался пузырек воздуха и поднялся на поверхность. Тимка задумчиво кивнул и проследил взглядом: трубка уходила и терялась в складках списанных Аней платьев, пальто и плащей.

– Интересно, – сказал Тимка.

Он сгреб одежду (защелкали разбуженные деревянные вешалки) и озадаченно уставился на стеклянный сосуд, обернутый в электроодеяло. Бутыль была большая, литров на сорок, этакая самодельная реторта; ее обмотанное серым скотчем горлышко, втягивающее резиновую макаронину, выглядывало из-под многослойной одежки одеяла. Тимка потрогал.

– Теплая, – сказал он без раздражения, скорей, с осознанием опасности; «стена» упустила какую-то мелочь, и в крепость проскользнула мышь. – Хм.

– Сюрприз мужу?

– Может. Только нехорошо включенным оставлять… Да и зачем греть?

Женя пожал плечами, хотя Тимка на него не смотрел – спрашивал у фантомной Ани. Хотелось, наконец, спуститься и выпить, а потом повторить. И видеоплеер реанимировать, и кассеты покрутить, и в выборочное прошлое окунуться, а после задремать, привалившись к стенке, когда алкоголь возьмет свое, почти счастливым, почти умиротворенным.

– Что за черт…

Тимка – большой, домашний, обстоятельный – отползал по-рачьи от сосуда; правая рука, которой он упирался в пол, комкала электроодеяло. Глаза были выкачены, мясистые губы шевелились.

Женя непонимающе глянул на сосуд. Он хотел что-то сказать, из горла уже рвалось шутливое восклицание, но подавился увиденным, как куском свинины.

В марганцовочного оттенка растворе плавало тельце, желтое в свете стоваттки и ужасающе реалистичное. Первой мыслью Жени было: перед ним заспиртованный уродец из какого-то музея. Следующей – эмбрион. Но нет, существо в сосуде не походило на заснувшего зверька: никакой непропорциональной головы, скрюченных тонких конечностей, прозрачной кожицы. Нет.

За стеклом плавал маленький человек: мужчина с холодными чертами лица, русыми, как у Тимки, волосами, широкими плечами, крепкими ногами и руками и эрегированным пенисом. Над мраморной ключицей вздулась вена, живая, неспокойная.

Раскатисто громыхнуло прямо над домом, по крыше стегнул кончик исполинской нагайки.

Существо в красноватой жидкости пошевелило ногами, словно не понимая их назначения, и распахнуло глаза.

Тимка как-то неправильно захрипел. Магнитные шарики выпали из ладони Жени и застучали по занозистому настилу. Он хотел закричать, но одна мысль, одно внезапное осознание перекрыло горло…

У человечка в бутыли было лицо Тимки.

Они нашли жениха – Аня ощутила это ясно, будто находилась на дачном чердаке, в своей рассекреченной лаборатории. И утопила педаль газа. Фары вспороли дымчатую мглу. Автомобиль спрыгнул с бетонки на гравиевую дорожку. Замаячили дремлющие терриконы – близко.

Время есть, им будет необходимо отдышаться, нелепо и потерянно потоптаться у реторты, панически ища соломинку здравого смысла. В салоне «фольксвагена» раздавались их сбивчивые призрачные голоса: «Механическая кукла? Какой-то дурацкий розыгрыш?»

Она поморщилась презрительно. Два самонадеянных слепца, достаточно глупые, чтобы все испортить, чтобы откупорить банку и погубить ее труд, ее погубить. Гомункул слишком мал, а та сила, что рядится в вороньи перья, потребует платы, жертвы взамен обещанного Тимофея.

«Жертва лежит в основе всего, – учила баба Маша. – Не заплатишь – заплачешь, но поздно будет».

И она платила: порядочный заемщик. Десятина для каркающего мрака.

Баба Маша работала в интернате завхозом и пользовалась среди коллег недоброй славой. Поговаривали, что у нее дурной глаз, что дома она сушит травы и коренья, и кто перечит ей, заболеет тут же или чего хуже. Старухи боялись, нелюдимой, желчной, а она из сотни подопечных выбрала худую зеленоглазую девчонку и дала книги, и рецепты, и знания.

Ане, в отличие от наставницы, нравилось, льстило слово «ведьма», в нем звучала и «мать тьмы», и союз «ведь», объясняющий, обосновывающий.

Ведь не за тем обрекла она соседского младенчика, двумя жизнями умастила дорогу свадебному кортежу, чтобы супруг ушел теперь к другой, к сопернице без запертых чердаков. Чтобы в смерть дезертировал от ее любви. Не затем маскировалась, ковыряла землю в чертовом саду, придумала подруг, чтобы гостить у них. Выскабливала из себя или незаметно сплевывала в контейнеры сперму мужа, arcanum sanguinis hominis, как называл ее Парацельс. Слушала ночами сердцебиение мирно спящего Тимофея, его едва уловимое спотыкание.

Постигла тайну создания жизни в конце концов.

Автомобиль подскочил на выбоине, миновал осиротевшую сторожку и вторгся в дачный поселок.

Само по себе зашипело радио, затрещало давно высеянным из ротации хитом певицы Линды.

Похолодевшая, Аня выкрутила ручку приемника.

В пустых домах порхали шторы, темнота припадала к стеклам, провожала круглыми слюдянистыми глазками.

Она все исправит. Тимофею придется уехать – знакомых она известит об этом от его имени через Интернет. Самохин, бесхребетный трус, не станет серьезной преградой. Да и жениху больше не нужно мужское семя, по крайней мере первый, неудачный гомункул полностью перешел на рацион из цыплят и молока в двухмесячном возрасте, а в три покинул колбу и совершил самостоятельные шаги по чердаку.

Он достигал метрового роста и был невероятно красив, с синими глазами, мускулистыми конечностями, с изящным, в переплетении вен, эрегированным членом. По мощным плечам, по животу и влажным щекам гладила его Аня, когда он умирал, страшно и натужно пища, и сожалела, что ей не выпадет шанс заняться любовью с этим произведением искусства – ее искусства. Она закопала жениха на заднем дворе, в костях собаки Каштанки, и принялась устранять ошибки.

Устранение ошибок – вот что стояло на повестке дня.

«Фольксваген» свернул к кирпичному забору и уткнулся кормой в земляную насыпь. Единственный дом с горящими окнами – дача Тимки.

«Сейчас ты обязана быть сильной», – велела она себе.

Ветер ошпарил лицо ледяным крылом дождя. Она коснулась набухающей царапины на скуле, словно птичий коготь зацепил. Псы верещали под лавкой, обезумевшие от страха, смотрели, как вальсирует над карьером черный гривастый смерч, ревущая воронка.

Пальцы нащупали в кармане плоскую баночку из-под крема.