13 ведьм (сборник) - Сенников Андрей - Страница 59

– Ну ты и пень. – Она засмеялась. – Мой муж – пень!

– Какой «муж»? Все понарошку! – возмутился он.

– Ага, и дитя наше – понарошку… Шурчик, ты такой у меня красивый, такой сильный… как же мне повезло! Ты, главное, не бойся того беса. – Она показала на Кощея у стеночки. – Тварь изволит притворяться.

– Закатов? – Шурик даже поперхнулся.

– Это пиявка, глист, паразит поганый. Ему нравится пить наши с тобой соки. Он тебя мучает, я знаю, но ты все равно сильнее и умнее.

– Кто меня мучает? Этот придурок? Он же спит! А мозги у него давно в трубочки слиплись.

– Он-то как раз не спит. – Татьяна горестно покачала головой. – Наоборот, это мы с тобой спим… Шурчик, времени совсем не осталось. Слабею я. Поторопился бы ты…

– Да что вы еще от меня хотите?

– Бабуля говорит, ты сам должен, без подсказок. Она-то не может вмешаться ни делом, ни словом. Только на тебя и надеется. И я тоже. А пока – давай мы с тобой… давай быстренько…

Она рывком стащила с него спортивные штаны, потянула на себя ночную рубашку, оголяя щиколотки, бедра – выше, выше…

– Подъем! – гаркнули ему в самое ухо.

16

Очнулся он связанным.

На полу.

Кощей обездвижил его с маниакальной дотошностью: стопа к стопе, колено к колену, кисть к кисти. Извивайся, как червяк на крючке, – не поможет. Была использована веревка для бирок, которые вешают покойникам: здоровенная бухта с этой веревкой стояла в боксе при въезде в морг, отматывай сколько хочешь. Капроновый шпагат, свитый из множества тонких нитей, – попробуй порви.

«Блин, ничего ведь не почувствовал!» – рассердился Шурик. Вот так запросто дать этому клоуну себя связать… зачем снова пил, зачем добавил?! Пень и есть пень, правильно она сказала…

Татьяны в «салоне», ясное дело, не было. И не могло быть: девочку давно увезли в реанимацию. А жаль, красивый сон… Из комы она так и не вышла, хотя после ее великолепного «да» участники брачной комедии вправе были ожидать полного хеппи-энда. Увы, невеста вернулась в сознание, только чтобы подтвердить согласие на брак, и не больше. «Аномальный случай», – выразился врач, скрывая за аккуратной формулировкой абсолютную растерянность.

– Эй, урод, – истерично позвал Шурик. – Развяжи, не смешно!

Закатов не откликнулся. Вообще все, что он дальше делал, он делал молча. Подкатил опустевшую тележку, взгромоздил на нее пленника. Шурик взбрыкнул, предпочитая грохнуться на пол, чем вот так покорно сносить эту хрень. И тогда к его лицу был поднесен секционный нож.

Жуткая штука – если в чужой руке.

Не тратясь на слова, Закатов перевернул напарника на спину, задрал руки ему за голову и привязал сцепленные кисти к раме. Примотал ноги к рабочей поверхности, фактически распял жертву. Только после этого распорол одежду – сверху вниз, от горла до паха. Треники – вместе с трусами.

Бледное срамное хозяйство, сморщенное от испуга и холода, сбрендившего спортсмена пока не заинтересовало. Он освободил грудь и живот Шурика, что-то там выводя пальцем. И если до сих пор тот все сносил, загипнотизированный порханьем лезвия перед глазами, теперь взбунтовался не на шутку:

– Ты ошизел?

Закатов взял голову приятеля за волосы и полоснул его по щеке. На тележку обильно потекло.

– Сука… – прохрипел Шурик. – Да что ж ты…

Кощей приблизил свое лицо к его лицу. С минуту они смотрели друг на друга. Глаза у Кощея были странные: черные, словно смолой залитые, с крохотными отверстиями зрачков.

И настал конец света в одном отдельно взятом морге. На радость товарищу Сталину, мечтавшему о чем-то подобном. Костян Закатов опустил тележку почти до пола, оседлал обездвиженное тело, прижав его для надежности коленом, а потом… потом…

– А-а-а! – завопил Шурик. – А! А! А!

Используя кончик ножа как инструмент для рисования, Кощей что-то сосредоточенно выводил на груди жертвы. Времени это заняло немного, рисунок был несложен. Кровь украсила работу, добавив яркости и живости. А что, любопытный образчик боди-арта, возведенный в ранг концептуализма. Когда художник слез с измученной модели, та, приподняв голову, попыталась посмотреть, что же изображено на груди.

Две широкие соединенные дуги со стрелками на концах. Этакое веретено, поставленное вертикально. Одна стрелка смотрела вверх, вторая – вниз.

Что это? Зачем это?

Никак было не охватить умом происходящее: все было нереально. Закатов между тем прилаживался к области Шуркиного таза, расчищал операционное поле от распоротой одежды. Инсталляции, как видно, не хватало законченности, последнего штриха.

– Хватит, – взмолился Шурик.

Кощей, усмехаясь, вытащил из тряпок его мошонку, бережно оттянул и – чтоб было хорошо видно – занес нож. Как это, изумился Шурик, наблюдая за происходящим словно со стороны. Разум проваливался. Не может быть… нет, это не со мной…

Чик!

Он захлебнулся воем.

Хотя чего кричать? Операция кастрации быстра и почти безболезненна. И в общем-то не страшна. Разве что мир вдруг меняется непоправимо и безвозвратно.

У насилия много граней…

В качестве итога мучитель выдал одну-единственную фразу. Произнес, чеканя каждое слово:

– ПОЙДИ И СДЕЛАЙ.

17

Вокруг по-прежнему был морг – привычный, уютный, почти домашний. Вот кто единственный и настоящий друг, вот кто не предаст, подумал Шурик в отчаянии. Не порежет ножом… Я ж теперь – больно сказать… как же больно…

Впрочем, больно ли? Он быстро ощупал себя: никаких ран, никакого кровавого боди-арта! Одежда тоже цела. Обмирая, залез рукой в трусы… и пришло облегчение космического масштаба. Потеря, которую слез не хватит оплакать, оказалась дурным сном. Что может сравниться по значимости с этим событием?

Приснится же…

Пробуждение было настоящим, без обмана. Однако цепочка видений, вложенных одна в другую, – как к этому относиться? Наплевать и забыть? Вряд ли получится: слишком уж неотличимы от реальности были оба эпизода: они вошли в память так прочно, будто все случилось на самом деле.

Кощей, медленно потягиваясь, вставал со стула. Тоже кемарил – на пару. Тоже проснулся. Шурик, вспомнив вдруг сон во всех подробностях, испытал острейший укол ненависти. А Кощей почему-то загоготал, показывая на него пальцем:

– Хорошо я тебя!

– Чего – хорошо?

– Яйца отрезал, чего. Чтоб не мучился.

Опа! Они видели один сон на двоих, каждый со своей стороны; осознавать это было страшно унизительно, учитывая фабулу. Делая вид, что ему по хрен, Шурик спросил:

– Что за знак ты мне там нарисовал?

– Не нарисовал! – ржал Закатов. – А вырезал!

– Зачем?

– Не знаю. Для стеба. – Кощей посерьезнел. – Жмурило, сбегай в реанимацию, разведай обстановку.

Нет бы в ответ врезать: «Катись ты на…» Вместо этого Шурик вымучил жалкое:

– Почему я?

– Ты же понимаешь, мне туда нельзя.

– На хрена вообще?

– Надо. Просто пойди и сделай, – сказал Кощей.

«Пойди и сделай…»

Какая причина помешала Шурику послать товарища подальше, что за ватная покорность? И почему у него вдруг зажглась кожа на груди – хоть водой туши этот костер? Что-то с ним произошло, что-то сделал с ним впитанный во сне кошмар… А может, не во сне? В какой-то иной реальности, отличающейся от нашей лишь деталями?

Этот паразит меня и правда кастрировал, думал Шурик, отправляясь на задание.

Он сам себя презирал.

18

Реанимация располагалась на третьем этаже: вход на отделение – сразу возле грузового лифта. Кабина лифта, как обычно, стояла с распахнутыми створками. Пробираясь по ночной больнице, Шурик не уставал удивляться: персонал не спал, сестры и врачи нервно курили на лестницах, даже больные бродили по этажам и разносили слухи. Известно было, что дочь Плаксина увезли-таки из морга, но по требованию бабули оставили в той же больнице – до выхода из комы. Могли бы и в Военно-медицинскую академию, и даже в Москву самолетом, так ведь не нашли ничего лучше нищей душегубки. Что еще? Бабушке разрешили неотлучно находиться при внучке (попробовали бы не разрешить). Состояние у пациентки стабильно тяжелое…