Цитадель души моей (СИ) - Саитов Вадим - Страница 71

— А если не выйдет, то будем надеяться на удачу. Раньше она меня еще не подводила.

«А если подведет?» «Тогда будем умирать!» — но этого ответа я уже озвучивать не стал. И так ясно.

— Вы, по малолетству своему, женской сути знать не можете…

Вонючка, как обычно, сидевший в тени под окном на полу, тихонько хмыкнул — он бежал из армейского борделя, поэтому считался у нас по части женщин большим авторитетом. И не только по их части — хоть он сам и утверждал, что был просто рабом-прислужником, все догадывались — не «просто».

Тук!

— Ай!

Запущенный Рудом медный асс треснул Вонючку по лбу, и, позванивая, покатился по доскам пола. Укатился недалеко, был быстро пойман Зуднем, и возвращен Руду с надлежащим поклоном.

— Знать не можете и не знаете! — ощерившись изломанным ртом, повторил Руд, — что бы вы там себе не думали! Но я не про баб сейчас толкую, точнее, не про всех баб. А только про ту, что Фортуной зовется. Так вот, из всего женского рода, она — самая обольстительная, коварная, лживая и продажная сука, какую только можно себе представить. Пока ты полагаешься только на себя, ей не веришь и её не замечаешь, она будет льнуть к тебе, как шлюха, полный кошелек почувшая. Она будет ходить за тобой по пятам, целовать тебе ноги и лизать яйца. Она самих богов заставит приносить тебе горшок по утрам и подтирать тебе задницу. Даже когда ты её заметишь и начнешь её ценить, она тебя сразу не обманет, она подождет, пока ты посильней запутаешься в её сетях. Сколько я таких видел!

Уверенных, веселых, дерзких, не верящих даже, а знающих, что удача на их стороне и поражения быть не может! Некоторых из них я видел и позже…

Мы притихли. Жизнь уже научила нас замечать в грязи повседневности жемчужные зерна истины — и знать им цену. Руд же определенно знал, что говорил — до того, как стать нищим и занять свое место у Южных Ворот, он был, по слухам, то ли кентурионом, то ли даже легатом. И Бер ценил его не только за хорошую выручку и за истории, рассказывать которые Руд был большой мастер. А любого крысеныша, посчитавшего дневной заработок безглазого, однорукого и хромого нищего — легкой добычей, ждал весьма неприятный сюрприз. Наверное, Руд был действительно великим бойцом, если даже сейчас, будучи слепым инвалидом, он оставался серьезным противником для большинстива обитателей городского дна.

— Никогда не полагайтесь на удачу — она только этого и ждёт. Однажды, в очень важный для тебя момент, ты не сделаешь того, что мог и должен быть сделать — ты решишь положиться на удачу, ведь прежде она никогда тебя не подводила! И вот в этот момент она ударит. И будет бить сильнее и сильнее, с удовольствием наблюдая за твоими падениями и унижениями. О нет — она не оставит тебя, она следить за тобой всю твою оставшуюся никчемную жизнь, смеясь, когда ты будешь радоваться каждому подаренному ей ржавому ассу и перепавшему случайно куску заплесневевшего хлеба. Ты — бросавший гусиную печень собакам и воротивший нос, когда тебя пытались подкупить меньше, чем сотней ауреев. Никогда не верьте удаче!

— Человек! Егерь!

Голос прорвался сквозь тягучую мглу видений прошлого. Я приоткрыл глаза, увидел нависшую надо мной зубастую морду, дернулся, хватаясь за меч и треснулся лбом о деревянную скамью. Потирая лоб, приподнялся, перждал, сжав зубы и закрыв глаза, внезапный приступ головокружения, потом посмотрел на вергу. Прокашлялся.

— Что?

— Корабль.

— Где?

— Там, — вытянула лапу.

Я, до рези в глазах, минут пять всматривался в указанном направлении, но не так и не увидел ничего, кроме мерно колышущихся водяных холмов.

— Он был там! Я видела парус!

Я пожал плечами, опускаясь обратно под скамью. Воды в лодку натекло уже прилично, пора бы вычерпать, но ни сил, ни желания на это у меня не было. Да и погружение в воду уже не вызывало неприятных ощущений — наоборот, казалось, что жажда становится меньше.

— Не тревожь меня из-за подобной ерунды, — проворчал я, закрывая глаза. Нам полагалось уже быть мертвыми сегодня, но позавчера нам удалось наловить немного рыбы. Или это было третьего дня? Время расплывалось, текло мимо разума, холодно и безразлично, как вода мимо опущенной за борт руки. Даже если волнение стихнет и у нас хватит сил снова устроить рыбалку, это только отсрочит конец. Ну и ладно. Если бы я действительно хотел выжить, мне бы следовало оглушить и связать вергу в первый же, проведенный нами в открытом море, день. Крови в ней много, если цедить каждый день понемногу — мне хватило бы на месяц. Теперь уже поздно — она меня сильнее. Бестии выносливее людей. В ночь до того, как мы наловили рыбы, я пытался её убить. Силы уходили, разум мутился, но я понимал, что утром, скорее всего, уже не проснусь. Я пытался вытащить меч, но руки не слушались, бессильно елозя по корке соли, покрывающей ножны. В отчаянии я подполз к спящей бестии и попытался перегрызть ей горло. Она отшвырнула меня, как котенка, я потерял сознание и очнулся уже днем — от вкуса льющейся в рот крови — маслянистой, густой и с резким рыбьим запахом. Стараясь не упустить ни единой капли живительной влаги, я сожрал целиком, со всеми потрохами, три небольшие, величиной с ладонь, рыбешки. Съел — и умудрился удержать их в желудке, как они не просились наружу. После этого у меня появилось достаточно сил, чтобы поучаствовать в рыбалке. Толку, признаться, от меня было немного — хотя я через некоторое время и наловчился попадать тонким трофейным мечом в проплывающих мимо лодки рыбешек, большинство из них соскальзывали с гладкого лезвия и уплывали, оставляя лишь тающее на глазах облачко крови. У верги рыбалка шла удачнее — цепляя когтями, она выдергивала в лодку рыбу за рыбой, и почти ни один её выпад не пропадал впустую.

К сожалению, продолжалось так недолго — в один момент мелькающие вокруг лодки силуэты вдруг бросились врассыпную от появившейся откуда-то стремительной веретенообразной тени, длиной не меньше самой лодки. Вода увеличивает находящиеся в ней предметы, но даже с учетом этого было ясно — эта рыба будет сама не прочь перекусить нами. Потом появилась вторая такая же, разве что чуть поменьше. Вдвоем они долго кружили вокруг лодки, потом пропали так же неожиданно, как и появились. Мы снова с надеждой начали вглядываться в воду, я увидел поднимающееся из тьмы глубин какое-то округлое пятно, приготовил меч, и вдруг с ужасом понял, что вижу глаз — чудовищных размеров глаз, с равнодушием взирающий на меня из бездны.

Вода вокруг забурлила, расступаясь перед тушей чудовищных размеров существа, я вцепился в борта лодки, ожидая, что нас сейчас поднимет в воздух, но тот, кто был под лодкой — кто бы это ни был — не стал всплывать, а просто проплыл мимо, на глубине вытянутой руки. Глаз медленно ушел вперед, а под лодкой долгое время тянулось и тянулось бугристое серо-голубое тело, покрытое какими-то наростами, ракушками, пучками водорослей, прилипшими странными рыбами, пока не закончилось, наконец, колоссальных размеров плоским хвостом, одно ленивое движение которого заставило нашо утлое суденышко закружиться на месте. Только минут через пять я смог выдохнуть и разжать сжатые в судороге руки. Вспомнились мне холмы Фалены и движущийся над ними силуэт невообразимых размеров лисы. И застывшие в священном ужасе егеря. Так я и не узнал потом, хоть и пытался, у кого же хватило сил сбросить оцепенение и выпустить первую стрелу из баллисты. Похоже, стрелявший сам этого не осознал и не запомнил.

Если я вдруг выживу, то ни к чему плавающему на полет стрелы больше не подойду. Вполне допускаю, что встреченный нами монстр — мирное безобидное существо, в разы менее опасное даже одинокого волка, но я лучше выйду один на один со стаей вергов, чем соглашусь снова оказаться в лодке рядом с чем-то эдаким. И дело вовсе не в опасности — смерть везде смерть и неважно, кто её тебе подарил — разъяренный урс или рой диких пчёл. Дело в бессилии — в осознании полной и абсолютной собственной ничтожности — что бы я сейчас ни сделал, как бы не напрягал весь свой разум, все мышцы и душевные силы, впечатления на раскинувшийся вокруг океан и на его обитателей я произведу не больше, чем брошенный в воду камешек. Так какой тогда смысл развивать ум и тренировать мышцы? Нет, что ни говори, а море — не людская стихия, нечего людям тут делать. На земле всё-таки не так.