Время дикой орхидеи - Фосселер Николь - Страница 43

– Я тогда не был уверен, ведь прежде мне не приходилось иметь дело с такими господами, как туан и мэм. Но у меня было такое чувство, что между ними не все ладно. Они радовались своей маленькой девочке, но сами не казались счастливыми. Прежде всего мэм. – Его кустистые брови болезненно сползлись. – И была даже очень несчастна. Это она захотела вырубить чащу. Притом что туан оставил ее стоять специально ради нее, когда строил дом. Чтобы у нее было что-то напоминающее ей о родине. С павильоном у моря, где она могла бы наслаждаться морским воздухом. Но в то же утро, как я приставил было пилу, она прибежала. Она передумала. Она пожелала оставить здесь все как есть.

Ах Тонг смеялся, его кадык дергался.

– Я был сокрушен, уверенный, что меня прогонят без оплаты. Назад на причал, таскать ящики, как все кули. Но мне разрешили остаться. – Он поднял голову и покивал своим мыслям. – Я думаю, в каждом браке бывают засухи. Бывают бури. Только не надо терять надежду. Переставать верить. Вскоре после того между туаном и мэм установилась гармония. Они были так счастливы друг с другом, как только могут быть счастливы супруги. До самого конца.

Ах Тонг снова приставил ножницы к ветке.

Георгина теребила нитку саронга, осторожно пробуя языком слова, которые так долго носила в себе.

– Ты… знаешь, отчего… она умерла?

Ах Тонг замер.

– Тебе никто не рассказал? – Он вздохнул и выщипнул несколько желтых листьев из кроны. – Да ты ведь была очень маленькая. А потом, наверное, никто уже не подумал тебе рассказать.

Он ожесточенно дергал ветку, которая еще не высохла, но была уже отмершей, потом прибег к помощи ножниц.

– Она хотела еще ребенка. А врачи говорили, для нее это слишком опасно. Да и повитуха предостерегала ее. Но она так хотела, туан тоже был полон надежды. А она теряла одну беременность за другой. Пока ее тело не лишилось последних сил. – Он печально смотрел перед собой. – Последний выкидыш стоил ей жизни. Это был бы мальчик. Семпака рассказала мне.

Он полуотвернулся и украдкой отер рукавом глаза и щеки, прежде чем решительно приступить к другой ветке.

– Наша мэм была с сердцем тигра, другой такой не было. И ты, мисс Георгина, пошла в нее.

Георгина смотрела перед собой; в детстве она очень тосковала по брату или сестре. Она могла быть благодарна судьбе, что родила на свет двоих здоровых сыновей, одного худого и жилистого, другого крепенького, должна радоваться, что оба мальчика росли не только с отцом и матерью, но и друг с другом. Особенно теперь, после того, как Оксли уехали из Сингапура и Дункану с Дэвидом пришлось прощаться с Томасом, Эдвардом, Гертрудой и Евой, с которыми они играли вместе иногда здесь, в саду, иногда у Оксли на Киллинэе.

Взгляд ее упал на Дэвида. Лицо ее просветлело. Глаза как две синие звезды на загорелом лице, он бежал к ней по траве изо всех сил, и она раскрыла объятия.

Он с разбегу бросился ей в руки. Прижавшись лицом к ее плечу, он вцепился в нее, его маленькое тело тряслось – он задыхался и всхлипывал.

– Что случилось? – бормотала Георгина в его волосы, которые пахли солнечным теплом, свежо и сладко, как растительные соки, и немного солью, и гладила его по спине.

– Дункан дурак? – спросил он, уткнувшись ей в шею.

– Вы поссорились?

Дэвид горячо закивал:

– И он меня толкнул.

Георгина подняла голову и огляделась.

Не имело смысла запрещать им этот лесок, уж слишком он был притягателен для детских чувств, оба мальчика были слишком любопытными и живыми. Однажды Георгина еще раз нырнула в этот зеленоватый свет двух комнат, в тот мир, напоминавший подводный. Прочно держа сердце закрытым, глухим и слепым для воспоминаний, она обращала внимание лишь на то, чтобы обнаружить опасные места в древесине и каменной кладке, о которые дети могли бы пораниться. То, что оставалось здесь от ее времени с Рахарио, она машинально собрала и небрежно сунула в выдвижной ящик умывального столика; только проржавевшую бритву взяла с собой, чтобы выбросить, прежде чем окончательно повернуться к павильону спиной, передав его детям.

Я заберу у тебя все, что тебе мило и дорого.

Огненный шар страха взорвался у нее внутри. Крепче, чем необходимо, она схватила Дэвида, отстранила его от себя и строго посмотрела ему в лицо:

– Где твой брат?

Он пожал плечами, высвободил из ее хватки руку и показал назад, в сторону стены. На море за стеной.

– Он сказал, я еще маленький. – Глаза его наполнились слезами. – Только ему можно. Только одному, он сказал.

– Я сейчас, мисс Георгина. – В два-три широких шага Ах Тонг оказался рядом с ней и взял за руку Дэвида, который уже начал всхлипывать.

Георгина вскочила и побежала, и жесткая трава колола ей ступни.

Она выбежала за ворота, пересекла Бич-роуд в тесном просвете между паланкином и воловьей упряжкой и помчалась к пологому откосу.

Он стоял в воде по самые бедра, покачиваясь в движении волн на мягком, податливом дне.

Он не слышал, как она звала его.

Словно в трансе, он простер руки, предлагая себя морскому богу в качестве жертвы.

Волна за волной накатывали на мальчика, высоко вздымаясь и бушуя, лишь вплотную перед ним растекаясь плоско и мягко. Беглый, текучий хищник, охвативший ее сына и обласкивающий его, приготовившись на следующем вдохе схватить его и поглотить.

В ореоле брызг Георгина вбежала в воду, платье промокло, царапины на ступнях и ссадины горели от соли. Она бросилась к сыну, схватила его и потащила к берегу, он оказался очень тяжелым.

Дункан закричал, как будто она живьем сдирала с него кожу, отбивался от нее, пинал ногами. Пока ее ноги не подломились и она не осела в мокрый песок, исчерканный тонкими, пенистыми языками воды.

Из последних сил она пыталась удержать сопротивляющегося мальчика – он выворачивался из ее рук, упирался в нее, дрался.

Рвался назад в море.

Пока не иссякли и его силы, а крики не перешли в безудержный плач. Он вцепился в мать и выплакивал свое горе на ее груди.

Георгина покачивала сына в объятиях, свое красивое, дикое морское дитя. Она гладила его по мокрым волосам, деля с ним его тоску. Его боль. Его ярость.

На следующий день Георгина начала учить сыновей плавать, сначала Дункана, потом Дэвида.

И попросила Пола об их переезде.

Вон из Л’Эспуара. Подальше от моря.

14

Сингапур рос.

Росло его богатство, росло и население.

Арендная плата за склады, за квартиры над складами, за дома и приватные комнаты резко поднималась. Кто мог себе позволить, подумывал, как бы выбраться из городской тесноты и грязи. Подальше от шума, вони и то и дело затопляемых подъездов к дому в более спокойное место, где было просторнее, где был свежий воздух и по соседству – свои.

Первыми были плантаторы – такие, как консул Балестье или доктор Оксли, – кто купил земельные участки в глубине суши, чтобы заложить на них плантации и построить себе в таком случае и дом, затем появились единичные тауке, некоторые богатые европейцы, желавшие показать свое благосостояние, затем все больше и больше коммерсантов потянулись из города на природу.

Потребность, которая совпала с вырождением плантаций перца и гамбира, с гибелью мускатных деревьев из-за жучка. Участки продавались целиком или по частям, на них строились дома, потом сдававшиеся внаем. Доктор Оксли свое владение Киллинэй с больными мускатными деревьями, ровно в сто восемьдесят моргенов, сбыл перед тем, как уехать с женой и девятью детьми в Англию; почти сорок домов были построены на этом участке в последующие годы. Прежде всего был популярен Танглин, по ту сторону Орчерд-роуд, где дороги были хорошими, вид красивый и откуда удобно было доехать до работы с саисом.

Рука об руку с этим шла перестройка плана города; прежняя планировка происходила еще из эры сэра Стэмфорда Раффлза и его резидента Уильяма Фаркухара. Каналы, которые обеспечивали город водой, получили наконец имена. Коммерческий сквер был переименован в площадь Раффлза, а улицы на северном берегу реки Сингапур, которые прежде считались продолжениями улиц южного берега, теперь получили другие названия. Черч-стрит превратилась в Ватерлоо-стрит, из Рыночной улицы получилась Кроуферд-стрит.