Проклятие королей - Грегори Филиппа - Страница 92

– Почему к худшему?

В скорби я спокойна, я одета в темно-синее платье, цвет королевского траура в моем роду, хотя мне говорили, что король в желтом и золотом – это траурные цвета Испании, а яркий оттенок лютика подходит к его настроению, он наконец освободился от верной жены и от опасности вторжения ее племянника.

– Она лишилась защитницы и свидетеля, – соглашается Монтегю. – Король никогда бы не предпринял ничего против нее, пока была жива ее мать, ему бы пришлось приказать, чтобы королеву лишили прав прежде дочери. Теперь принцесса Мария – единственный человек в Англии, отказывающийся принять его присягу.

Я принимаю решение, которое давно меня ждало.

– Знаю, знаю, – говорю я. – Нам нужно вывезти принцессу из Англии. Сын мой, час пробил. Нам придется рискнуть. Действовать нужно немедленно. Ее жизнь в опасности.

Я остаюсь в Лондоне, пока Монтегю и Джеффри тщательно выбирают стражника, который поедет в Хансдон и похитит принцессу, намечают путь вокруг Лондона, нанимают корабль, который будет ждать ее и заберет из одной из маленьких деревушек вдоль Темзы вроде Грейз. Мы решаем не сообщать испанскому послу, он любит принцессу и глубоко скорбит о ее матери, но он хрупкий и пугливый человек, и если Томас Кромвель его арестует, то, думаю, выжмет, как испанский апельсин, и тот за пару дней все расскажет, а то и за несколько часов.

Джеффри отправляется в Хансдон и, терпеливо подкупая всех, кого можно, переманивает на свою сторону мальчика, который разжигает огонь в спальнях. Возвращается он, сияя от облегчения.

– Пока ей ничто не грозит, – говорит он. – Слава Богу! Потому что увезти ее было бы почти невозможно. Но удача ей улыбнулась. Кто ждал такого? Она получила от королевы Болейн письма, где говорится, что они должны быть друзьями, что принцесса может искать у нее утешения в своем горе.

– Что? – не веря своим ушам, спрашиваю я.

Утро еще такое раннее, что я не одета, я в ночной сорочке и отороченном мехом халате; Джеффри пришел ко мне в спальню, и мы сидим вдвоем, он помешивает угли в камине.

– Знаю, – он едва не смеется. – Я даже виделся с принцессой. Ей теперь разрешают гулять по саду, это приказ Анны. Видимо, Леди распорядилась, чтобы принцессе предоставили больше свободы и относились к ней добрее. Она может принимать посетителей, испанский посол может доставлять ей письма.

– Но почему? Почему Анна так переменилась?

– Потому что, пока была жива королева Катерина, у короля не было выбора, кроме как оставаться с Леди, он должен был продолжать разрушение церкви. Ты же знаешь, какой он, когда все говорили, что этого делать нельзя и не следует, он становился все упрямее. Но теперь, когда королева умерла, он свободен. Его ссора с императором в прошлом, ему не угрожает вторжение, ему не нужно ссориться со Святым Престолом. Теперь он вдовец, он может законно жениться на Анне, если захочет, и у него нет причин не помириться с принцессой. Она – дочь его первой жены, сын второй будет старшим наследником.

– Так эта женщина пытается подружиться с принцессой?

– Говорит, что вступится за нее перед отцом, что будет ее другом, говорит, что принцесса может явиться ко двору и быть даже не придворной дамой, а жить в своих покоях.

– И быть старшей над ублюдками Болейн? – резко спрашиваю я.

– Этого она не сказала. Но почему нет? Если он женится на ней во второй раз, с благословения церкви, тогда обе девочки отойдут на второе место по сравнению с законным сыном.

Я медленно киваю. И, понимая, тихо, с удовлетворением произношу:

– А, я поняла. Она боится.

– Боится? – Джеффри поворачивается от буфета с печеньем, оставшимся со вчерашнего вечера, в руке. – Боится?

– Король не женат на ней, они провели два обряда, но Святой Престол постановил, что оба они недействительны. Она всего лишь его наложница. Теперь королева умерла, и ты прав, он может жениться снова. Но, возможно, он не женится на Болейн.

Джеффри смотрит на меня с открытым ртом, крошки от печенья сыплются на пол. Я даже не велю ему взять тарелку.

– Не женится на ней?

Я по пальцам считаю пункты в своем торжествующем списке.

– Она не родила ему сына, у нее получилось выносить только девочку, он в нее больше не влюблен, он начал ухаживать за другими женщинами. Она не принесла ему ни мудрости, ни верных друзей. У нее нет могучих родственников за границей, которые бы ее защитили, ее английская родня ненадежна. Ее дядя теперь против нее, сестра изгнана от двора, невестка оскорбила короля, и как только ее положение станет шатким, против нее обернется Томас Кромвель, он будет служить только фаворитке. Что, если она больше не фаворитка?

Валит снег, на дороге из Лондона, ведущей на север, к большой дороге на Петерборо, очень холодно. Погода такая скверная, снег так слепит, а дороги такие непроезжие, что мы два дня проводим в пути, поднимаясь на рассвете и двигаясь весь день. В ранних сумерках мы однажды останавливаемся у большого дома и просим гостеприимства, а однажды – в хорошем трактире. На монастыри с их гостеприимством и обедом в дороге больше рассчитывать нельзя. Некоторые вовсе закрыты, некоторых монахов перевели в другие дома, а кого-то выгнали за порог. Я думаю, что Томас Кромвель, возможно, не предвидел этого, затевая свой большой перечень собственности церкви и изымая ее в пользу короля. Он утверждает, что искореняет зло, но разрушает одно из оснований страны. Аббатства кормят бедных, ухаживают за больными, помогают путникам, им принадлежит больше земли, чем кому-либо, кроме короля, и они эту землю хорошо обрабатывают. Сейчас на дороге ни в чем нельзя быть уверенным. Никто больше не странствует в безопасности. Даже дома для паломников затворили ставни, а святилища лишились богатств и власти.

На третий день после полудня я вижу впереди шпиль аббатства в Петерборо, он указывает вверх, в железно-серое небо, пока мой конь клонит голову от ледяного ветра и мерно бредет вперед, шаркая большими копытами по снегу. Со мной дюжина вооруженных мужчин; когда мы въезжаем в городские ворота под звон колокола, возвещающего вечер, они смыкаются, заслоняя меня от горожан, которые смотрят с презрением, пока не видят мое знамя и не начинают кричать.

На мгновение я пугаюсь, что это возгласы против меня, что во мне они видят члена королевского двора, одного из многих новых господ, которые разбогатели по милости Тюдоров, даже если мне в этой милости теперь и отказано. Но женщина, высунувшаяся из окна над моей головой, кричит:

– Благослови Боже Белую Розу! Благослови Боже Белую Розу!

Вздрогнув, я поднимаю на нее глаза и вижу, что она улыбается.

– Благослови Боже королеву Катерину! Благослови Боже принцессу! Боже, благослови Белую Розу!

Уличные мальчишки и нищие расступаются перед солдатами и выкрикивают приветствия, хотя не знают, кто я. Но из лавок вдоль дороги, из мастерских, из церкви и из пивной выходят люди, ломая шапки, а некоторые даже опускаются на колени в замерзшую грязь, когда я еду мимо, и все они кричат благословения нашей покойной королеве, ее дочери и мне с моим домом.

Кто-то даже издает старый клич: «Уорик!» – и я понимаю, что они не забыли, не больше, чем я, что когда-то была Англия, в которой на троне сидел король из Йорков, довольный тем, что он король; он не строил из себя Папу, его любовница не строила из себя королеву, а бастарды не строили из себя наследников.

Пока мы едем через городок, я понимаю, почему король распорядился, чтобы королеву не хоронили, как ей подобает, в Вестминстерском аббатстве. Потому что город поднялся бы скорбеть о ней. Генрих был прав, что побоялся, думаю, Лондон взбунтовался бы против него. Народ Англии отвернулся от Тюдоров. Он любил этого молодого короля, когда тот взошел на трон, чтобы все исправить, но теперь он отнял у англичан церковь, отнял монастыри, отнял лучших людей, отверг королеву, и ее забрала смерть. Они все еще кричат ей благословения, они вполголоса называют ее мученицей и святой, и они приветствуют меня как члена старой королевской семьи, которая никогда бы так пагубно не увела их с пути истинного.