Страхослов (сборник) - Коллектив авторов - Страница 18

Она осмотрела карточку. Круг напечатали на плотном картоне, в красной краске просматривалась позолота. Такую краску будет непросто подделать, хотя методы отдела декораций и афиш Оперы были весьма эффективны.

– Сколько нам придется ждать?

– Представление уже завтра, – ответила Клара. – Надеюсь, твой нежный желудок выдержит такую нагрузку.

Кэйт принялась листать записную книжку.

– Да, Кэти, – кивнула Клара, – все исчезновения, похоже, происходили в течение недели до в каждом месяце… а тела находили через пару дней после этого представления.

Все переглянулись.

– Я, пожалуй, завтра куплю себе новую шляпку, – сказала Клара. – Приходить в театр дважды в одном и том же наряде – сущая невоспитанность. Кроме того, насколько я поняла, у cercle rouge есть традиция надевать на представления chapeaux с вуалью, а то и маски.

– Ты купи шляпку, а я приобрету револьвер, – ухмыльнулась Кэйт.

– Резонно. Ни один театральный критик не должен являться на представление без оружия. Еще, возможно, неплохо было бы купить корсет со вставками из свинца.

Кэйт не шутила. Ей действительно нужно было оружие.

Юки могла войти в клетку льва – крошечными шажками, ведь традиционное японское платье ограничивало ее движение, – с одним только зонтиком в руках и выйти с новым ковриком. В стильном пальто Клары, сшитом на заказ, было множество аккуратных карманов в подкладке, битком набитых разнообразными режущими, колющими и дробящими приспособлениями – как метательными, так и ближнего боя. Кэйт была наименее опасной из теперешнего состава Ангелов. Карманный нож, которым разве что яблоки можно было чистить, едва ли поможет ей в сражении с Гиньолем и Легионом Ужаса, даже если она успеет выхватить его из рукава.

Перс передал ей записку для месье Келу, главного оружейника Парижской оперы. Под оружейную был отведен весь подвал, и подземные владения месье Келу были заставлены мешками с песком и пропахли порохом. Кроме мечей и топоров, необходимых для постановки опер Вагнера[142] со всеми их воинами и валькириями, здесь хранилось много функционирующих ружей, пистолей и даже небольшая пушка – все для защиты здания от разъяренной толпы. По крайней мере, Кэйт предполагала, что именно для этого. Не нужна была картечница, чтобы казнить любовника Тоски[143], и едва ли для классических постановок требовалась полевая артиллерия, но и такого добра у месье Келу хватало. Месье Эрик пережил осаду Парижа во времена франко-прусской войны, а затем и правление Коммуны. И у него были причины опасаться обозленной толпы с факелами. Его бледная призрачная рука чувствовалась во всем в Опере, начиная от переоборудования самого здания и заканчивая принятыми в нем правилами.

Месье Келу предложил ей пару изготовленных на заказ пистолетов с перламутровыми рукоятями. Такие скорее подошли бы Энни Оукли[144], чем оперной актрисе, подумалось Кэйт. Пистолеты показались ей лишком легкими, показушными. Подумав, она выбрала ничем не примечательный, немного потрепанный британский револьвер типа «бульдог». Она умела стрелять из этой модели – изначально именно «бульдоги» были на вооружении ирландской полиции, – к тому же револьвер отлично помещался в ее сумочке и придавал дополнительный вес, поэтому можно было воспользоваться ридикюлем вместо дубинки, если не удастся вытащить оружие и выстрелить.

Оружейник рассказал ей, какие меры предосторожности следует соблюдать при обращении с «бульдогом», и Кэйт, надев наушники для стрельбы, выстрелила в соломенную мишень с прикрепленной фотографией – украшенным автографом снимком Эммы Кальве[145], примадонны Опера-Комик, главного конкурента Парижской оперы. Пуля попала мадемуазель Кальве в горло. Кэйт метко стреляла, а у револьвера был хороший баланс.

– Мадемуазель, будьте осторожны… – сказал ей напоследок месье Келу. – Не стоит считать себя неуязвимой.

Кэйт полагала, что учла это пожелание, но уже через четверть часа его слова эхом прозвучали в ее ушах.

Выйдя на плас д’Опера, она немного расслабилась. После столь долгого пребывания на Монмартре хорошо было очутиться в пристойном районе, где на каждом шагу не встречались апаши. Глядя на величественный фасад Оперы Гарнье, она думала о месье Эрике. У нее даже возникло чувство, будто он где-то неподалеку, как ангел-хранитель. Странно, что ее опекает такое создание, но Кэйт привыкла к странностям.

Сев за столик уличного кафе, она заказала черный кофе с круассаном и приступила к неспешной трапезе. Хорошенькие девушки из театрального хора и corps de ballet[146], хихикая, весело болтали за соседними столиками. С ними пытались познакомиться проходившие мимо юноши, но в основном девушки их отшивали.

Кэйт развернула «Энтрансижан», резко выступавшую против Дрейфуса газету, которую кто-то оставил на ее столике. Она просмотрела страницы, выискивая интересующие ее материалы и мысленно переводя абзац-другой, – пусть ее разговорный французский был еще далек от совершенства, при чтении она с легкостью понимала даже самые витиеватые предложения. В газете она наткнулась на статью Анри Рошфора[147], подпевалы Дю Руа, о судьях гражданского суда, позволивших Дрейфусу подать апелляцию и оспорить решение военного суда. «Стоило бы позвать опытного палача, чтобы тот срезал им веки, а затем посадил им в глазницы огромных ядовитых пауков. Пусть пауки вгрызаются в их зрачки, выедают белок глаз, пока не останется уж ничего в их пустых ныне глазницах. И затем, когда этих слепцов привяжут к позорному столбу перед Дворцом правосудия, где они и свершили свое мерзкое злодеяние, пусть же на грудь им повесят табличку: «Так Франция карает предателей, готовых продать ее врагу!» Учитывая, что публичное обсуждение велось на таком уровне, бутафорская кровь и пронзительные крики на сцене Театра Ужасов уже не казались столь удивительными.

Девушки за соседним столиком рассмеялись.

Сложив «Энтрансижан», Кэйт решила поскорее выбросить эту дрянь в ближайшую урну, чтобы оградить других отдыхающих в этом кафе от ее яда.

Девушки все еще хохотали. Над чем они так смеются?

Раздался знакомый мотив шарманки: к кафе направлялся уличный музыкант в костюме гориллы, который раньше повстречался Кэйт на рю Пигаль, – l’affiche vivante Театра Ужасов. То ли он поймал свою несчастную обезьянку, то ли нашел ей замену. Может быть, этих животных привозили в Париж те же подлецы, которые снабжали Максимилиана Великого канарейками?

Костюм обезьянки изменился – теперь на ней была миниатюрная маска Гиньоля и его наряд.

– Танцуй, Султан[148], танцуй, – сказал Маленький Гиньоль.

Горилла пустилась в пляс.

Должно быть, шарманщик ко всему был еще и чревовещателем, причем весьма талантливым. Пронзительный голосок, похожий на искаженный пищиком голос Гиньоля, не только, казалось, доносился из-под маски обезьянки, но и ничуть не был заглушен массивной маской гориллы.

И все же Кэйт не могла крикнуть ему «Браво!». Она помнила сшитые руки животного.

– Ах, Султан, что тут у нас? Прелестницы из Оперы…

Девушки в кафе захихикали.

– И… что ж, не столь прелестная мадемуазель, работающая на Оперу.

Обезьянка запрыгнула на стол Кэйт и выхватила у нее из рук остатки круассана. Булочка раскрошилась – прорезь в маске была слишком узкой, и обезьянка не могла съесть украденное.

Под маской горели яростные глаза, в них плескалась боль. Кэйт вспомнился безумный взгляд настоящего Гиньоля.

Горилла вперевалочку приблизилась к ее столику.