Паноптикум - Хоффман Элис - Страница 62

– Убирайся отсюда, – кинул он с угрозой. – Тут не место для дам.

Она посмотрела ему в лицо прямым взглядом.

– Река тоже не место.

Она протянула к нему раскрытые ладони. На них лежали две пуговицы, оторванные ею от его пальто во время их схватки.

– Ты это брось, – произнес Герберт растерянно. Он убедился, что это та самая девушка, от которой ему велели избавиться. Каким-то образом ей удалось вылезти из реки и найти его. И вытащить к тому же синюю нитку, чтобы иметь возможность с ним говорить.

– Это твои пуговицы, – сказала она. – Я оторвала их, когда ты убивал меня.

Он приблизился к ней, держа дубинку наготове.

– Если ты призрак, то второй раз не умрешь, хотя в первый раз сделала это быстро.

И тут из-за ее спины появился волк – тот самый, который был привязан на крыльце, когда он прикончил старого отшельника, совавшего свой нос куда не надо и подглядывавшего с холма, как он бросал тело девицы в воду. Очевидно, волк тоже умер, и теперь явился его призрак, однако он слишком натурально рвался разделаться с человеком, узнав в нем убийцу своего хозяина.

– Убери его! – крикнул Герберт. – Он же меня разорвет!

– За то, что ты убил старика?

– Да я благодеяние ему оказал, избавив его от никчемной жизни, которую он вел! Убирайтесь оба! Сгинь, сатана! Тут живые люди занимаются реальными делами, а таким, как вы, тут делать нечего.

Герберт не слышал, как к нему приблизились члены Рабочего союза. Окружив убийцу, они накинулись на него. Вот они-то действительно были живыми, даже слишком. Они повалили его, избили, связали веревкой и надели наручники. Исаак Розенфельд заработал синяк под глазом, которым очень гордился. Шесть человек были свидетелями того, как Герберт признался в убийстве. Большинство их Эдди знал еще мальчишками на фабрике. Эдди сфотографировал всю группу с Гербертом в центре на память. Они смогут показать фотографии своим матерям и подружкам. Эдди обещал Джулиет, что оставит ее брата в покое, но это не значило, что другие не возьмутся за это дело и не постараются доказать его связь с убийством Ханны.

Розенфельд взял пуговицы в качестве улики против Герберта. Эллу, которая так храбро сыграла роль призрака своей сестры, спросили, пойдет ли она вместе со всеми в Десятый полицейский участок, чтобы дать показания. В противном случае Эдди был готов проводить ее домой.

– Я должна пойти с ними, – сказала она Эдди. – Отец поймет. И будет лучше, если он узнает новость от вас. Он вам доверяет.

Вайс ждал Эдди, сидя на бетонном крыльце своего дома в зимнем пальто, несмотря на скорое лето. Эдди сел на ступеньки рядом с ним, волк улегся у их ног. Когда Эдди сообщил, что убийца пойман, Вайс кивнул без всякого удивления.

– Я знал, что ты его найдешь.

– А у меня такое чувство, будто я потерпел неудачу, – сказал Эдди. Ханна была мертва, Гарри Блок по-прежнему пребывал в своем особняке на Шестьдесят второй улице.

– Такое чувство бывает у всякого хорошего человека.

Эдди покачал головой.

– Это не про меня. Я никогда не буду «хорошим».

– Твой отец сказал мне, что ты хороший человек. Поэтому я и пришел к тебе. – Вайса невозможно было переубедить. – И знаешь, почему я ему поверил?

Эдди пожал плечами.

– Наверное, потому, что вы молитесь вместе с ним каждое утро. Кому же верить, если не тому, вместе с кем молишься.

– Молюсь я только с Богом, один на один, – возразил Вайс.

– Тогда, может быть, вы доверяете отцу, потому что вы выросли в одном городе и работали вместе?

– Это все верно, но не имеет ничего общего с моим доверием к твоему отцу. В городе, где мы выросли, один парень перерезал своему брату горло, а другой обокрал родную бабушку, чтобы уехать в Париж. Детство, проведенное в одном и том же городе, ничего не значит. А работа… Со многими из тех, с кем я работал, я бы даже не заговорил, встреть я их на улице. Мулы работают вместе, люди работают вместе. Это тоже не имеет значения. Я верю твоему отцу, потому что он хороший человек и, как всякий хороший человек, он потерпел неудачу. Но знаешь, что я тебе скажу? Он знает, что значит быть человеком.

– И что же это значит? Терпеть неудачи?

Старик расхохотался в бороду, которая побелела за каких-то два месяца, и хлопнул Эдди по спине.

– Это значит уметь прощать, – сказал Вайс. – Как он простил тебя.

Девять

Девушка, которая умела летать

ОТЕЦ запер меня в моей комнате. Обнаружив, что ящик-гроб украли, он заявил, что еще никто никогда его так не разочаровывал и не предавал. Он накинулся на меня с обвинениями во дворе, но я свалила вину на возницу, как мы и договаривались. Возможно, я не убедила отца, потому что он, судя по всему, догадывался, что я вышла из-под его контроля. Возможно, он заметил, с какой тоской я смотрела на Эдди, уезжавшего с возницей. Он обманом выудил у меня признание, что я ездила на Манхэттен без его разрешения, – сказал, что якобы следил за мной. Он был лжецом, но умел выпытать правду у других. Когда я, заикаясь, сказала, что ездила туда, так как считала себя обязанной вернуть камеру, оставленную фотографом, отец заорал, что я неисправимая лгунья. У меня на глазах он мгновенно изменился, лицо его исказилось от ярости. Такова моя благодарность за то, что он вырастил меня и заботился обо мне? – спросил он. Я клялась, что ничего страшного не произошло, но он лишь мотал головой. С какой стати он должен верить мне после этого? Откуда он знает, не погубила ли я себя, отдавшись этому ничтожному типу с Манхэттена?

Весь следующий день он не разговаривал со мной, но вечером велел мне выкупаться в холодной воде и вымыться мылом со щелоком. Я выполнила это распоряжение и надела халат, который он повесил в ванной. Он ждал меня в коридоре и повел на первый этаж. Эхиноцереус в гостиной выглядел при вечернем освещении как привидение и к тому же позеленел. Мне он всегда представлялся каким-то пучком палок, но теперь он ожил и, могу поклясться, чуть повернулся ко мне, словно предупреждая о чем-то. Я прожила рядом с ним всю жизнь и ни разу не видела, чтобы он цвел, я считала его совершенно никчемным растением, но все же ухаживала за ним и даже привязалась к нему. Возможно, растения тоже могут испытывать благодарность, помнят и доброту, и причиненное им зло.

Отец провел меня через свою библиотеку в музей. Я вспомнила, как маленькой девочкой стремилась попасть сюда и узнать все тайны, которые тут скрываются. Но мне приходилось сидеть на лестнице и издали вглядываться в темноту, окутывавшую экспонаты. Я думала, что отец может творить чудеса, но я ошибалась. Он мог только владеть ими.

Отец жестом приказал мне идти дальше одной.

– Посмотрим, лгунья ты или все-таки моя дочь, – произнес он холодным тоном и, закрыв дверь выставочного зала, запер ее.

В зале меня ждал какой-то человек. При виде его я побледнела. Все это было очень странно.

– Не беспокойтесь, – сказал он, вставая с кресла. – Я доктор. – Он говорил так деловито, что я поневоле почувствовала беспокойство. – А докторов допускают ко всем секретам, скрытым от прочих мужчин.

Он двинулся ко мне с той же деловитостью. Я надеялась, что до него не доносится запах моего страха. Говорят, что страх отнимает у человека силы, а мне никак не хотелось лишаться сил в его присутствии.

– Ваш отец попросил меня оценить ваше физическое состояние.

– Я чувствую себя прекрасно, и доктор мне не нужен, – ответила я. На шее у меня запульсировала жилка – точно так же, как в клетке со львом.

– Боюсь, что нужен. Ваш отец обеспокоен тем, что вы вели себя с неким мужчиной неподобающим образом.

Мне стало жарко, несмотря на холод в помещении.

– Ничего неподобающего я не делала. – Я поняла, что имел в виду отец, сказав, что я себя погубила. Он думал, что я отдалась Эдди, и это действительно было так, но не в физическом смысле.