Забытые на обочине - Горохов Александр Сергеевич - Страница 19

Саня сжал зубы, стало до дрожи зябко. Но он подавил в себе эту горькую безнадежную волну и вернулся в Большую палату. За пять дней пребывания здесь он привык называть её как все психи: "Большой кубрик".

Начали подниматься с коек и остальные обитатели Большого кубрика. Поднимались вяло, молча, без желания. Никто друг другу никакого "Доброго утра" не желал: тридцать шесть человек в отделение ничего радостного от каждого дня и воскресенья не ждали. Да и ждать не могли. Жизнь осталась там, за решотками на окнах, за дверьми без ручек, за высокой бетонной стеной, ограждающей корпус психиатрии.

Большой Кубрик медленно просыпался, а восемь человек в Маленьком Старшинском Кубрике из под одеял вообще ещё не вылазили. Хотя санитар Петрович уже покрикивал из Кают-компании, так называлась, на морской манер столовая.

- Подьем, орелики! Рубаловку вам доставил флотскую! Подьем, а то сейчас все уволоку взад на камбуз! Старшины, в чем дело?!

В проеме дверей между Большим и Малым кубриками появился главный старшина Петраков. Коренастый, угрюмый, он хрипло выкрикнул.

- Подьем! А ну, подьем! Дай вам волю, до смерти спать будете! Подьем, сорок секунд!

Но все-таки сегодня воскресенье. И потому оживление было незначительным, большинство и умываться не пошли, двинулись прямо к обеденному столу в Кают-компании. Длинный стол был покрыт клеенкой и туго принайтовленному к полу болтами. Так же как и две скамьи вдоль него. Так же как и все койки в обоих кубриках, и табуретка с бачком для питьевой воды при кружке на цепи. Все здесь было приковано болтами к своему месту, чтобы не служило предметом для драки.

На завтрак Петрович доставил овсяную кашу с маслом, белый и черный хлеб и два больших армейских чайника: кофе с молоком и чай. Масла в каше было много, даже есть было неприятно.

Кушали молча. Без аппетита. Между кашей и чаем, пристукнув пустой кружкой о стол, вдруг поднялся майор Смирницкий, худой, лет сорока. Он выкрикнул высоким и напряженным голосом.

- Товарищи! Митинг в защиту демократии республики Афганистан обьявляю открытым! Слово для выступления имеет президент Афганистана Амаль Керим Абрек! А следующим! Следующим мы попросим обьяснить свою агрессивную политику президента Соединенных Штатов Америки господинчика дядю Сэма Трумена Кеннеди!! Который Рейган! Поприветствуем выступающих, товарищи генералы ограниченного контингента советских войск, прибывших сюда по просьбе законного правительства Афганистана!

Никто не обратил никакого внимания на призывы.

- Сядь, майор. - сказал старшина Петраков. Он не злился. Выступления бывшего замполита полка Смирницкого в защиту афганского народа всем за последний месяц так надоели, что вывихнутого майора уже не наказывали.

- Сядь, сука! - следом за Петраковым прикрикнул старшина Заваров и длинной жилистой рукой надавил Смирницкому на плечо. - Сиди тихо! Без нас теперь Афганистан обойдется.

Смирницкий послушно принялся хлебать кофе. Ему не требовалось большего: митинг открыл, регламент обьявил, а дальше пусть все вершится, как положено.

Воскресный день. Длинный, изнурительный, пустой. Без осмотров, без процедур, тоскливый день по всех трех палатах - Малом и Большом кубриках и в обеденной Кают-компании. Вечером, быть может, включат телевизор. Но может дежурному санитару не захочется включать телевизор. Тогда все радости замкнутся в ожидание обеда, потом ужина и стакана кефира на ночь. Можешь весь день слоняться по отделению, или курить в Кают-компании. Сидеть на продавленном диване, если на нем уже не отдыхают Старшины. Еще можешь торчать у окна и смотреть сквозь переплетения стальной решетки на пустырь, по которому по воскресеньям никто не ходит.

А в будние дни через этот пустырь пробегают девчонки из швейного техникума, который за Морским госпиталем. Девчонки бежали мимо и махали в сторону зарешоченных окон портфельчиками, строили всякие обезьяньи рожи и кричали ерунду, веселящую их беззаботные души: "Эй, психи, а у вас свой Наполеон есть?!" Или - "Психи! Вы там друг друга до смерти ещё не закусали?!"

Некоторые из "психов" часами выстаивали у окна, поджидая свою "любовь". И когда она появлялась, "псих" махал руками, кричал, а девчонки все так же смеялись. Для них, конечно, все "психи" были мутными пятнами в окне, закрытом толстыми, не пробиваемыми никаким кирпичом стеклами. И решотками.

Но сегодня воскресенье, получалось, что и девчонок на дорожке пустыря не будет. В койку до обеда не ляжешь, потому что до послеобеденного отдыха по уставу режима не положено лежать. Никому не положено нежиться в койке, кроме старшин - обитателей Маленького Кубрика. У них были свои Законы, свой дисциплинарный Устава в отделение. Этот Устав Старшины сами и придумали. Их было семь человек в Маленьком Кубрике. Все остальные "психи", числом почти сорок, очень боялись Старшин.

В конце завтрака Петраков допил вторую кружку чая. Он завернул кусок своего недогрызанного шоколада в фольгу, сунул его в карман халата и сказал с отвращением.

- Кто там сегодня миски со стола собирает?... Дневалит кто?... Помогите Петровичу. А остальные, кто хочет...

Петраков замолчал. Сорок человек в кальсонах, халатах и тапочках замерли, потому что это очень важно - что с остальными на этот день?

- А остальные... Кто хочет. Могут лечь в койки.

Несколько секунд никто не мог охнуть от счастья. Это был неожиданный, царский подарок старшины. Наверное, у него было исключительно плохое настроение с утра. Когда команда дошла до психов, то отреагировали на неё молча, быстро, без суеты.

Одним из первых Саня Говоров добрался до своей койки. Его трясло от неожиданной радости. Это же нечеловеческое счастье залезть после завтрака под одеяло! Укрыться с головой, сжаться, утеплиться, закрыть глаза и будто бы и нет этих проклятых Кубриков, окон с решетками. Закрыть глаза и уплыть в прошлое, домой, к друзьям. Или мечтать о будущем, потому что сегодняшние черные безобразия должны же были когда-то кончиться. Не могли не кончиться.

Если бы так, подумал Саня, а то ведь могут "залечить" до смерти своими пилюлями, или признают тебя симулянтом, дезертиром, засудят и отправят в дисциплинарный батальон в Черняховске. Если ещё ДО этого времени подлые Старшины из Маленького Кубрика не забьют тебя до того, что превратишься в настоящего психа.

Кто-то тронул его за плечо и негромко позвал:

- Саня... Говоров.

Он открыл глаза. У койки стоял Танчал Раздаков. Узкие глаза его тонули в мясистых щеках-подушках. Он опасливо оглянулся на Маленький Кубрик.

- Ты ученый, Саня? - Раздаков вытащил из кармана халата замятый листок бумаги. - Читай, проверяй. Ошибки, наверное, есть много. Важное письмо. Поправить ошибки надо.

Саня взял листок с карандашными каракулями. Строчки были неровные, с помарками, а разницы между заглавными и прописными буквами Раздаков не признавал.

"Дорогой товарищ Главный начальник КПСС Михаил Сергеевич Горбачев! Тебе писать рядовой танкового батальона Раздаков. Я сижу в сумасшедший дом. Как солдат должен тебе сообщить, что в Афгане нас предали. Предали всемирный Интернационал и войну против Американцев. Главный предатель - это Куба. Они не хотят больше воевать с американцами. Наш ограниченный контингент, как Ты приказал, готов выполнил свой интернациональный долг и я тоже, но я сижу сумасшедший дом. Зачем нас сюда везли и не дают стрелять в афганских душманов по настоящему? Я совсем не Псих. Надо было стрелять хорошо, победить Афганистан и Америку, чтобы там был коммунизм, как у нас и весь народ будет счастливым и свободным. В Афгане тоже много предателей, а ещё больше у тебя, в Кремле. Обманывают тебя и весь советский народ. Ночью стреляют в спину, а днем продают ребятам наркотики. Крепкие наркотики, очень хорошие, я знаю. Нам надо ещё войска и чтобы мы могли стрелять и бить врагов по настоящему. А потом в Афганистане будет коммунизм и у нас будет много наркотиков, это я знаю точно. Вытащи меня из этого дома, где одни психи, мне здесь очень плохо.