Феникс (СИ) - Громовский Александр Евгеньевич - Страница 39

Но ведь и это тоже херня, продолжал думать Георг. Такой вариант уже реализован. Его брат Андрей женился сразу после армии, все как положено. И вот, ступив на топкое место семейного быта, где все зыбко и неопределенно, он восемь лет погружался в шипящее, чмокающее болото все глубже, перестал писать стихи, запил, наконец, весь без возврата ушел в это дерьмо, погрузившись в него по маковку, пока собственноручно не прервал свои страдания. Отпрыск, ради которого все это затевалось, дочь, к 14-ти годам прошла в русском гетто огонь, воду, медные трубы и коллективные одноразовые шприцы. Так стоило ли огород городить?

Вот и выходит, что картины хоть и не живые дети, зато не предадут, не обманут надежд, за них не будет стыдно. "Тут одно хорошо, - утешал себя художник, - поскольку у меня нет детей, меня ни в чем упрекнуть нельзя, кроме разве того, что у меня нет детей".

Он, конечно, не был сознательным сторонником св. Августина, проповедовавшего безбрачие, но соглашался с мнением князя Болконского-младшего, который говорил Пьеру Безухову, что жениться надо как можно позже, ни на что не способным стариком, чтоб не пропало в тебе все значительное, великое...

Но, сказать по чести, такая жизненная позиция Георгу казалась довольно подленькой. И одновременно - такой соблазнительной...

А все потому, что требования, предъявляемые друг к другу, у мужчин и женщин сильно отличаются. Женщины от мужчин требуют всего, а мужчины от женщин требуют только одного.

Оттого так трудна для мужчин проблема выбора. Вечный деятельный покой, вот что тебе нужно, сделал вывод Георг.

За стеной заиграла пластинка и запела голосом великой певицы:

"Знаю, милый, знаю, что с тобой.

Потерял, себя ты потерял.

Ты покинул берег свой родной,

А к другому так и не пристал..."

Удивительно, какой емкий, точный смысл заключен в этих простых словах песни. Это же про нас. Стоящих на расшарагу...

Он встал с мягкого кресла. Проходя мимо каскада полок и лаская взглядом корешки книг, он встретился с глазами прапрадеда. Старинная фотография конца девятнадцатого века, выцветшая желтовато-коричневая сепия, хранилась в семейном архиве отца как величайшая редкость. Георг привез ее сюда, возвратясь из очередной побывки на родине. Прапрадед Макар на ней был отображен столетним седобородым старцем с георгиевскими крестами на груди.

Георг сел в свое рабочее вращающееся кресло, облокотился о стол, невольно принимая позу человека, изображенного на фото, и стал смотреть в далекое прошлое. Его охватило странное чувство, будто он смотрит на свое отражение, и видит, каким он будет через пятьдесят лет. Если, конечно, доживет. Впрочем, Георг с самого детства верил в свой долгий полет. И все же, в облике далекого предка было что-то чужое, непонятное, необъяснимое словами.

Станичный атаман Макар Колосов с покойным достоинством восседает на крепком, красивом стуле, левая рука опирается на край стола. На столе громоздятся книги, стоит горшок с высоким комнатным растением с длинными узкими листьями. За спиной прапрадеда - большое окно. Оттуда бьет яркий свет потустороннего мира, так что детали заднего плана утопали, растворяясь в некой солнечно-мистической белизне. Этот, гарсиамаркесский мистический свет, подобный тому, что освещал бессмертного старца Мелькиадиса, особенно интриговал Георга. Что там, за окном?

Предок в упор смотрел на своего далекого потомка, словно бы вопрошая, в ладу ли с совестью живешь? все ли ты сделал для своего государства? Макар истинный воин, честно воевавший за Веру, Царя и Отечество, имел права спрашивать. Вот что было главным в этом образе - уверенность! Уверенность в правоте своей жизни. Уверенность, что не напрасно ее прожил. Он твердо, без колебаний, был уверен, что Бог есть, что Россия - самая могущественная страна в мире...

Георгу особо похвастаться было нечем: ни твердой верой в Бога, ни определенностью жизненной позиции, ни ратными подвигами, ни даже потомками; и он стыдливо отвернулся, подошел к мольберту, на котором стояла его последняя картина, почти законченная. Почти, потому что над картиной, в принципе, можно работать до бесконечности. Пока не испортишь ее. Если в скульптуре надо отсечь все лишнее, то в живописи, где идет не отсекание, а прибавление, наслоение мазков, главное - вовремя остановиться.

2

В последние годы уходящего века в творческой вселенной Георга шла борьба двух, а может быть, и нескольких направлений. В графике он воплощал образы если не абстрактные, то очень близкие сюрреализму. В работах же маслом он отдавал предпочтение старой школе реалистической живописи. Однако Георг не любил дежурных бездушных пейзажей или другой крайности - грязных выплесков подсознания. В картине, считал он, обязательно должна биться мысль, озаряемая высокими идеями. Идеями добра, красоты, гармонии, образами невысказанных желаний, не воплотившейся мечты. Очень желательно, чтобы картины твои излучали добрую энергию.

В своих работах он, скорее, был склонен к символизму. Ибо вся наша жизнь - символ. Впрочем, он старался не обзывать свою творческую манеру каким-нибудь "измом". Георгу хотелось через реализм, имея его в основе, как фундамент, выйти на какие-то новые рубежи. Но вот на какие именно рубежи, он не представлял. Однако трудно добиться впечатляющих результатов, когда не знаешь, чего ты собственно хочешь... Не то чтобы он разуверился в реализме, но все чаще накатывало на него черная полоса творческой неудовлетворенности. Он чувствовал себя лошадью, скованной упряжью, ведомой педантичным возницей, требовавшего неукоснительного соблюдения правил уличного движения. Но как хотелось, Боже! как хотелось сбросить с себя эту надоевшую упряжь и вольным скакуном мчаться по бескрайней степи, презрев все правила движения.

- Зря я приехал сюда, в Прибалтику, со своим реализмом, - жаловался Георг. - Они не воспринимают серьезно мои работы.

- В чем же дело, - говорил его знакомый, художник С***. - Перейди на авангард. Многие художники прошли путь от строго реализма до абстракционизма: Пикассо, Сальвадор Дали... ну и многие другие, из современных - Шерстюк... да несть им числа. Я понимаю тебя. Само время требует новых форм. Я прошел через это еще десять лет назад и теперь прекрасно себя чувствую. А ведь был близок к самоубийству...