Сага о Копье: Омнибус. Том I (ЛП) - Кук Тонья - Страница 776

Несмотря на то, что Гизелла замечательно видела в темноте, она не преминула воспользоваться удобным случаем и оперлась руками о широкие талии двух гномов, которые, казалось, были просто счастливы ей помочь.

Тассельхофф и Вудроу спотыкаясь брели за "всевидящими" гномами. Через некоторое время шеренга вдруг остановилась. Тас услышал громкий "щелк", и в туннель спереди устремился свет. Когда они ступили по другую сторону хитро косящейся рожицы на стене, глаза путников слезились и резали.

— Вот мы и пришли, — гордо объявил Мэттью, широко раскинув короткие руки. — Рословигген. Красивейший город в королевстве.

Вудроу даже присвистнул сквозь зубы. Примостившийся в глубокой расщелине между двумя упирающимися почти в небеса пиками, город представлял собой путаницу острых крыш, фронтонов, шпилей, крохотных огороженных садиков, каменных арок, колоннад, монолитов и вьющихся, аккуратно устланных булюжником улочек. Город был чистым, вылизанным, а его строения возносились к небу, как стрелы.

— Он совсем не похож на те гномьи города, в которых я жила, — сказала Гизелла, с восторгом оглядываясь по сторонам. — А где же крыша? — Рословигген не совсем обычный гномий город, — согласился с ней барон. — Мои предки заложили здесь поселение из-за богатейших шахт в близлежащих горах. Расщелина очень крута и защищает нас от вторжений, так что мы можем чувствовать себя комфортно и в безопасности, как будто живем под землей, что так необходимо нам, гномам. А вместе с тем — все преимущества жизни на поверхности, например, солнечный свет для растений.

Процессия спустилась в долину, и гномы затянули свою строевую песню. Овражные гномы мурлыкали и завывали за компанию, но, к счастью, их совершенно забивали могучие голоса гномов. Под холмами сердце топора Возрождается из пламени земли, Ибо подошла его пора, И к холмам пришли ветра войны. Рождаются солдатские сердца, Братаются с аренами боев. Приказ им дан — сражаться до конца, Но лучше возвращаться со щитом. А топоры вдали от гор родных Мечтают о камнях далеких скал, О стали, о породах вековых, Металл о камень, камень о металл… Но сдержанны солдатские сердца, Нет места грезам посреди боев. Приказ им дан — сражаться до конца, Но лучше возвращаться со щитом. И вспоминают топоры пласты, Зеленых искр сияющую гроздь, Но расспыпаются их мирные мечты, Когда вонзаются они в чужую кость. И сыплются солдатские сердца Кровавым градом на местах боев. Приказ им был — сражаться до конца, Раз ничего не вышло со щитом.

Честная компания вошла в массивные городские ворота уже на закате. В свете заходящего солнца каменная кладка стен приобрела яркий оранжевый оттенок, а горные вершины отбрасывали на долину длинные фиолетовые тени. Строевая гномья песня смешалась с пением фонарщиков, криками хозяек, зовущих детвору домой, ужинать, с голосами сотен гномов, возвращающихся к домашним очагам после долгого трудового дня: шахтеры, мастера резьбы по камню, продавцы ювелирных магазинов — а ко всему этому многоголосью примешивались выкрики матросов, ткачей, гончаров, свечников и огромного числа других ремесленников, мастеровых и чернорабочих, на которых и зиждился город. Тас был очарован; Вудроу и овражные гномы — ошеломлены.

— Как могут столько людей уживаться вместе и при этом не враждовать? — вслух спросил Фонду, прервав тем самым шумные дебаты в кругу овражных гномов.

Хотя поселение было незнакомо Гизелле, его голоса заставили поверить в то, что она наконец вернулась домой. Повсюду висели объявления об осеннем фестивале урожая, известном как Октябрьский фест, где одинаково приветливо принимали и продавцов, и покупателей, а еда и выпивка всегда были в изобилии. Недавно раскрашенные яркими красками дома были покрыты соломой или гонтом, на полную катушку цвели цветы в кадках, а собранные с огородов зерно, картошка, фруктовые соки и тыквы выставлялись на всеобщее обозрение у дверей. Ветки на каждом углу были приподняты, а под ними штабелями лежали бочонки с элем, местами до десяти в высоту, ожидая начала торжеств.

Когда путешественники остановились у обширной, открытой со всех сторон площади, Вудроу все еще сжимал уздечки коней со слабой надеждой, что Гизелле таки удалось спасти повозку с принадлежащим ей имуществом, и теперь она восседает на козлах и изредка подхлестывает лошадей плетью. Городские гномы были вовсю заняты установкой столов и торговых палаток.

— Нетрудно заметить, что росслогивенский Октябрьский фест обещает на этот раз быть воистину роскошным мероприятием, — с гордостью отметил барон Кракольд.

— А работникам придется порядочно потрудится для этого, — добавил Вудроу, кивнув в сторону группы гномов, что "сражалась" с одной из опор, поддерживающих палатку. Двое гномов при помощи веревки, переброшенной через массивную ветку ближайшего дерева, пытались установить ее вертикально, пока горстка остальных кричала, куда тянуть. — Подъемники, подъемники! — затянули овражные гномы.

Тяжелая балка описала в воздухе боЛьшой полукруг, угрожая раздавить нескольких рабочих, которые кинулись врассыпную, пока остальные судорожно пытались обуздать массивное бревно. Похрюкивая от напряжения, они с трудом затолкали своенравную деревяшку на место между четырьмя другими толстыми опорами. Работники одновременно с облегчением вздохнули и промакнули рукавами пот со лба.

Но взгляд Гизеллы уже намертво прикипел к двум молоденьким полуобнаженным гномам, чьи рубашки разорвались в клочья, пока они устанавливали подпорки для импровизированной сцены. Не говоря уж о развлечениях, подумалось ей, фестиваль, скорее всего, предоставит неплохие возможности наверстать упущенное и возвратить утерянное по пути сюда добро.

— Я настаиваю, чтобы вы остановились в моем доме, — прогудел барон Кракольд, повторяя свое предложение. — Мы живем не так далеко отсюда, и мне хочется верить, что я услышу историю о ваших странствиях за горячим куском сочного мяса, тушеной в масле тыквой и спелыми зелеными яблоками. Думается, это разумная цена за теплые пуховые перины.

Его слова звучали скорее распоряжением, чем просто утверждением, а Гизелле нравились мужчины, которые часто отдавали приказы.

— Очень мило с вашей стороны. Кстати, а баронесса Кракольд в природе существует? — напрямик спросила она.

— Можно сказать и так, — ответил барон, чьи глазки начинали предательски блестеть при одном только взгляде на пышнотелую гномиху. Гизелла подмигнула ему, хотя и была сбита с толку. — Мелочи жизни.

Она провела рукой по спутанным волосам и расправила одежду, хотя и после этого продолжала выглядеть, как потерпевшая кораблекрушение. Рыжеволосая бестия ухватилась за руки барона Кракольда. Отечески погладив ее запястья, барон неохотно отдернул руки. — Но не для моей женушки, — хохотнул он. Губки Гизеллы слегка надулись.

— Не вешай нос! — сказал он. — Здесь, в Росслогивене, нам не так уж часто доводится принимать столь необычных посетителей. И нам не терпится услышать, как же ты попала в наши земли.

— Я могу рассказать прямо сейчас, — оживился Тассельхофф. — Я сидел в таверне "Последний Приют", и вдруг…

— Он имел в виду меня, и не сейчас, а немного попозже, — коротко оборвала его Гизелла. На лице кендера появилось упрямство.

— Не припоминаю, чтобы барон был столь категоричен, — заметил он. — Я такой же необычный посетитель, как и ты, Гизелла, и тоже видел немало интересного.

— Держу пари, что так оно и есть, — добродушно успокоил его барон, — и я с удовольствием выслушаю твои истории, но только после того, как все мы отдохнем. Этот поход к побережью истощил меня намного сильнее, чем я мог предположить.

— Вы только посмотрите! — воскликнул Тассельхофф. Его внимание привлекла огромная круглая платформа, укрытая коническим куполом. На платформе теснился целый зверинец ярко раскрашенных животных, искусно вырезанных из дерева. Каждый зверь крепился к шесту, соединяющему деревянную платформу с куполом. Тас узнал среди них грифона, дракона, единорога, лошадь с рыбьим хвостом и чудовищного волка с человеческой головой. С глазами, широкими, как чайные блюдца, кендер носился от одного к другому, совершенно уверенный, что каждый следующий окажется еще прекраснее предыдущего; поглаживал гривы, заглядывал во рты, пересчитывал лапы, глаза и по какой-то совершенно непонятной для посторонних причине даже головы.