Белые волки - Коулл Вергилия - Страница 8

Руки у него были мягкие и пахли розовым маслом, в отличие от рук Виттора, сухих и шершавых, насквозь пропахших сигарным дымом. Но Виттор был обычным мужчиной, простым и полным недостатков, а безликий казался Ольге неземным существом, слишком совершенным, чтобы являться человеком. Аромат роз настолько прочно вошел в ее сознание вместе с его образом, что она давно уже приказала садовнику вырвать все кусты этих цветов, посаженные вокруг особняка. Боялась, что выдаст себя, когда летний ветерок принесет в дом плотный сладкий запах, и она невольно замрет, дрожа и кусая губы, вспоминая полумрак молельни и мужчину без лица.

Вот в чем была разница между супружеским долгом, который Ольга исправно выполняла именно как долг, и тем, что происходило в укромной комнате под землей: Виттор ласкал ее, чтобы подготовить для себя, безликий – для темнейшего, оставаясь лишь посредником и всячески подчеркивая это. Всегда отводил ее руки, не позволяя прикасаться к себе, и запрещал поворачиваться лицом, держась только за спиной.

Она и сама замечала, что в молельне ощущается еще чье-то присутствие, некто третий смотрит на них, стоящих на коленях в полумраке, но уже не могла сдержаться, откидывала голову, выгибалась и стонала, пока безликий гладил ее плечи, уверенными мощными движениями обводил каждую грудь, забираясь ладонями под кружева. Наверно, именно понимание, что они не одни, так подстегивало ее, обычно равнодушную к плотским утехам.

Не выдерживая долгой пытки, Ольга спускала бретели с плеч и оттягивала вниз чашечки белья, накрывала руками ладони безликого, побуждая его сильнее стиснуть между пальцами ее напряженные изнывающие без его поцелуев соски. Он сбрасывал ее руки и вроде как сердился, напоминая, что нельзя, но сам горячо и прерывисто дышал над ее ухом, и тогда Ольга улыбалась, крепче прижимаясь лопатками к его груди и откидывая голову.

Она всегда кричала, когда он грубо врывался двумя пальцами между ее ног. Именно так – грубо и жестко, на контрасте с тягучими и медленными предварительными ласками. Ольга мечтала отнюдь не о его пальцах внутри себя, а о другом, более естественном и привычном процессе, но приходилось довольствоваться только этим. Переступая порог, она вся принадлежала своему временному господину.

– Волчица-а-а… – иногда едва слышно шептал безликий, пока Ольга лежала на его груди, перестав дышать от того, что невыносимо острые спазмы сотрясали все ее тело, а под ее ягодицами, прижатыми к его бедрам, даже через плотную кожу штанов ощущалось, как пульсирует член, кончая вместе с ней.

Безликий никогда не называл ее по имени или вежливым «лаэрда». Только волчицей, намекая на звериную суть, полную низменных и порочных инстинктов, и однажды Ольге пришло в голову, что если он попросит, она обернется для него. Его хриплое «волчица-а-а» сводило ее с ума. Но безликому это было не интересно, он всего лишь указывал ей место и держал на расстоянии. Иногда, как ей казалось, даже слишком усердно. Почти сразу же поднимался и скрывался за бесшумной панелью, оставляя ее в одиночестве приходить в себя и одеваться.

Обычно после такого Ольге хотелось лечь прямо на холодный пол, ни о чем не думать и глупо улыбаться, смакуя отголоски удовольствия, еще бродившие по телу, но усилием воли она вставала и приводила себя в порядок. Покидала комнату, снова становясь самой собой – неприступной аристократкой. Забирала остальные свои вещи, вынимала из сумки пачку денег и оставляла ее в нише для пожертвований.

Впереди ждал целый день, полный хлопот, и ей надо было идти в приют, долго обсуждать с дежурным воспитателем список необходимых детям вещей, раздавать еду из свертка, а затем возвращаться домой, заниматься хозяйством, встречать вечером мужа и помнить о том, что ему требуется внимание и ласка. Ее визиты в темпл шли их отношениям только на пользу: мысленно еще находясь в тесной подземной комнатке, Ольга легче заводилась и в супружеской постели.

Оставалось только самое главное – попросить, – и уже в главном зале Ольга замирала у колонны, смотрела зачем-то в проем в потолке, откуда лился дневной свет, и исступленно шептала:

– Только не трогай Кристофа! Пожалуйста, возьми меня, только никогда не трогай его!

Она всегда просила лишь за младшего сына, по-женски веря, что дочь обладает достаточной силой, чтобы противостоять любой напасти.

За старшего сына Ольга не просила никогда, понимая, что эта просьба все равно не будет услышана.

Цирховия. Шестнадцать лет со дня затмения

После ночного дождя в летних душевых, приютившихся на краю школьного футбольного поля, все еще было сыро. Замок крайней кабинки, которую использовали для хранения хозяйственного инвентаря, сломался еще прошлой осенью, и ни у кого до сих пор не дошли руки его починить, поэтому дверь прилегала неплотно и успела слегка перекоситься из-за нагрузки на петли. Сбежав с уроков, Эльза и Северина спрятались в этой душевой, прикрыв створку за собой насколько это было возможно.

Они уселись на пластиковые баки с технической водой и поджали ноги повыше от влажных плиток пола, на которых осталась земля, намытая непогодой в щель под дверью.

– Мне кажется, ведьма заметила нас, – сообщила Эльза, поудобнее устраиваясь на холодной поверхности.

Северина, которая в свое время и придумала это прозвище, сразу поняла, что речь идет о директоре школы. Она и сама краем глаза успела заметить темный силуэт в окне, хоть и предпочла думать, что ей показалось.

– Ну и что? – пожала она плечами и вынула из кармана юбки пачку сигарет с зажигалкой. – Думаешь, ведьма побежит сюда за нами из своего ведьминского гнезда под крышей? Да она лишний раз оттуда нос не высовывает! А когда выходит, то вечно морщится, словно все вокруг ей противны.

Вынув сигарету, Северина подкурила и передала пачку Эльзе.

– Может и побежать, – опасливо заметила та, наклоняя голову к огню. – Она вечно ко мне придирается. И к Крису. Чуть что – родителям гневные послания строчит.

– И сильно влетает? – с сочувствием вздохнула подруга.

Эльза выпустила длинную струйку дыма. Они с Севериной любили сидеть тут вдвоем, курить и жаловаться друг другу на жизнь. Это было их тайное убежище, единственное место для задушевных бесед, которые так нужны, когда больше никто в мире, кроме верной подруги, тебя не понимает.

– Когда как. Один раз ведьма так папу допекла, что он лично к ней ездил разбираться. Потом какое-то время нас не трогала. А затем снова взялась за свое. Маму расстраивать не хочется… она всегда ужасно переживает за каждое замечание. У нас и так самые низкие оценки по изящной словесности во всем классе.

– Твои родители хотя бы за вас с братом переживают… – снова вздохнула Северина и красиво стряхнула пепел указательным пальцем. Она любила и долго отрабатывала этот жест. – Мой папа слишком увлечен поисками моей будущей мачехи, чтобы обращать внимание на мои успехи или неудачи.

Эльза помнила отца подруги. Невысокий сухопарый лаэрд с проклевывающейся на темени лысиной и вечно скорбным выражением лица иногда встречался на светских вечерах, которые приходилось посещать всей семьей. Он всегда говорил тихо, двигался как-то скованно и из-за этого терялся в толпе. Ходили слухи, что смерть жены, вопреки опасениям врачей пытавшейся выносить ему сына, сильно подкосила еще не старого мужчину. Он долго горевал, жил затворником в собственном доме, почти не замечая, как под боком подрастает дочь.

Затем, оправившись от горя, отец Северины резко загорелся идеей снова построить семейное счастье. Активно искал невесту, что в их кругу оказалось непросто – белые волки по традиции выбирали супругов внутри своего общества, а все подходящие по возрасту женщины благородного рода оказались заняты или не понравились требовательному кандидату в силу внешности. И опять Северина находилась где-то вне сферы интересов отца, отданная им под опеку нянек и позабытая.

Эльза знала, как переживает подруга, видела, как слезы приливают к ее глазам, стоило лишь мельком затронуть тему, но ничем не могла помочь. Оставалось только утешать словами.