Чёрная сова - Алексеев Сергей Трофимович - Страница 14

– Лошадь не видели? – недоуменно спросил их Терехов.

– Лошадь не наблюдаем. – был ответ. – На горизонте появились козлы.

– Какие козлы?

– Горные. – сержант Рубежов указал на ближние скалы. – Козероги. В пределах досягаемости прямого выстрела.

– Это бараны. – не согласился рядовой Елкин. – То есть, архары. Товарищ ученый, свежатинки хотите?

– Этот район плато объявлен зоной покоя. – строго напомнил Андрей, хотя не прочь был поесть свежатинки.

– Нам стрелять разрешено. – со скрытым сарказмом заявил Рубежов. – Мы защищаем рубежи нашей Отчизны.

Ближе к вечеру начал подниматься туман и съемку пришлось свернуть, что вызвало протест бойцов, мол, не темно же, еще часа три можно работать. Терехов объяснил им, что такое оптика атмосферы и какие из-за нее происходят погрешности. Бойцы выслушали молча, взялись готовить ужин, а он прихватил армейский тепловизор и пошел осматривать окрестности. Лошадь сквозь прибор он обнаружил почти сразу – паслась там же, у озера, где и днем, только вот в зеленом изображении на экране нельзя было в точности опознать серую в яблоках. Ветер утих, но из низины наносило лохмотья тумана, иногда делая мир однообразно зеленым.

Андрей взял аркан, покидал на прицепной шкворень кунга, чтоб набить руку, затем засек точное направление, выключил прибор и стал приближаться к озеру, пытаясь сморгнуть запечатленную зелень экрана. И почти избавлялся от нее, но чтоб не сбиться, приходилось вновь включать тепловизор и получать новую, более яркую дозу излучения. Кобылица по прежнему щипала траву, изредка встряхивала головой и замирала с настороженными ушами – должно быть, выслушивала ночное пространство. Приблизившись к ней шагов на сто, Терехов подождал, когда с белых, заснеженных гор сползет туча, накроет звезды, и далее пошел смелее. Серая паслась на месте, а он помнил науку старшины еще со срочной службы: когда все травоядные щиплют и пережевывают траву, становятся глуховатыми. Пища отнимает слух и самих делает пищей для хищников. Поэтому он подкрадывался теперь, как к поющему глухарю: едва кобылка вскидывала голову – замирал. От тепловизора в глазах стало зелено, мир словно перекрасился и сморгнуть это свечение сразу было невозможно. Лошадь уже просматривалась и без прибора, но она тоже была салатного цвета с крупными ярко-зелеными яблоками, а сверху еще прикрыта дымчатым туманом, словно попоной. Терехов подходил с подветренной стороны, низкая облачность и вовсе погасила небесный свет и звуки, сделала пространство каким-то нарисованным, однотонным. Шорох конских губ и треск срываемой травы будто не совпадал с движениями – отставал на полсекунды, вызывая ощущение нереальной сдвоенности мира.

До кобылицы оставалось метра три и уже без тепловизора ощущалось наносимое тепло крупного животного. В это время ему и почудился конусный луч, выходящий из лба лошади, явно возникший в глазах под воздействием свечения прибора, поэтому он внимания на него не обратил. Расправил веревку, изготовился и стал ждать момента. Едва серая приподняла голову, Терехов метнул аркан, не взирая на этот призрачный рог.

И тут произошло невероятное: лошадь резко сдала назад, норовя уклонится, и сразу же прыгнула в бок. И показалось, этот бесплотный луч помешал, не позволил заарканить кобылицу за шею. Петля вроде бы не долетела до головы, а словно захлестнулась на лучистом роге, но при этом Андрей ощутил мощный рывок – даже шея хряснула, а потом аркан натянулся в струну. Он машинально уперся ногами, сдерживая рвущуюся кобылицу, затем перебирая канат, подтянулся к ней так близко – мог бы рукой достать. Или накинуть на шею другой конец аркана, повиснуть на морде, смирить, вынудить повиноваться человеческой воле. Однако в следующий миг где-то рядом трубно заржал жеребец, послышался отчетливый набегающий топот копыт по гремучему щебню. Кобылица отозвалась жалобным голоском, резко мотнула головой вниз – словно поклонилась, тугая крепчайшая веревка порвалась и будто разорванная резина, стеганула по лицу. В глазах полыхнуло красным и на минуту все исчезло.

Пока Терехов пережидал боль и промаргивался от потока слез, обе незримые лошади носились по кругу и перекликались торжествующими, звучными голосами. Они будто надсмехались, куражились над неудачливым ловцом, и Андрей в тот миг вспомнил конюха-алтайца, выкатанного "хозяином дна земли" в грязи и траве, будто в смоле и перьях. И вдруг серьезно подумал, что еще легко отделался.

Потом уже, в кунге, при электрическом свете, он осмотрел аркан – петля была словно ножом отрезана, а канат выдерживал тонну! Дабы не привлекать внимания солдат, Терехов спрятал веревку, однако они все равно узрели результаты щелчка по лицу. Когда он отстегнул царское ложе и заглянулся в зеркало, глаза оказались красными, а на спинке носа длинная ссадина.

Погранцы строго исполняли приказ: после ужина рядовой Елкин лег спать, расположившись в спальном мешке на полу, в узком пространстве за импровизированной барной стойкой, а сержант оделся в бушлат, покрыл плечи плащ-накидкой и зарядив автомат, отправился в дозор. Физиономию Рубежова Терехов запомнил хорошо: именно он укладывал его в грязь лицом, когда задерживали "нарушителей", поэтому и сейчас чуял неприязненное к нему, чувство.

– Там кони ходят, – на пороге предупредил Терехов. – Не вздумай стрелять на звук.

– Знаю. – самоуверенно обронил Рубежов. – Увижу – пригоню.

На ложе начальника заставы спалось по-царски, шея не затекла, ни один суставчик не заныл, как бывало на утро в палатке. Проснувшись, Андрей забыл даже о вчерашней попытке поймать серую, но едва разлепил веки, как ощутил резь, веревкой попало по глазным яблокам, особенно по рабочему правому, который припух. А глаза для геодезиста, тот же оптический инструмент! Он встал, тщательно промыл их под умывальником, но все равно предметы двоились и расплывались радужной отторочкой. Было уже светло, оба солдата спали в своей конуре, в обнимку с автоматами, поэтому Терехов на цыпочках вышел и осторожно притворил за собой дверь.

От яркого уличного света сразу же потекли слезы и поплыли темные пятна: если к обеду не проморгаешься, еще один ясный день потерян! Он вернулся в кунг, отыскал в рюкзаке темные очки, давно заброшенные за ненадобностью, и смотреть стало чуть полегче, по крайней мере светобоязнь пригасла, но глаза слезились. Немного обвыкнувшись, Терехов попытался еще раз осмотреть аркан, но все двоилось. Он зашел в кунг за лупой, однако солдаты от его хождений все-таки проснулись, рядовой уже стоял у плиты, сержант чистил обувь.

– Вопрос на сообразительность. – сказал им Андрей. – Кто определит: канат оторвали или отрезали.

Сержант Рубежов поднес конец веревки к свету и осмотрел.

– Отрезали. – заключил тоном следопыта. – Очень острым ножом или опасной бритвой. Концы нитей не размочалены.

Рядовой Елкин вытер руки о белый фартук и тоже уставился на веревку.

– Отрезан. – подтвердил он. – Только не ножом и не бритвой. А чем-то типа лазера, причем, мгновенно.

– Ладно тебе, лазером. – ухмыльнулся мрачноватый сержант. – Вы Елкина не слушайте, он наговорит…

– Ты пощупай! – посоветовал Елкин. – Русский глазам не верит, ему щупать надо. Канат на срезе твердый. Капроновые нити мгновенно оплавились и застыли.

В пограничники дураков по прежнему не брали, и это было отрадно. Терехов пощупал – место обрыва и впрямь слегка затвердело, мог бы и сам догадаться.

Он достал нож и тут же отрезал другой конец каната – срез был мягким, шелковистым…

По глазам солдат понял: все видят, понимают, но лишних вопросов не задают.

– Ну и кому мне верить?

– Своим глазам. – многозначительно заметил рядовой Елкин и встал к плите. – Здесь только этому и можно верить.

Чем сразу как-то расположил к себе, тем паче, звали его Андреем, то есть, тезка.

– У меня в глазах двоится. – признался Терехов.

– Еще бы. – обронил Рубежов. – Тут у всех двоится…

Видимо, они обсудили вчерашнюю ловлю лошади и пришли к некому своему заключению. Но выдавать свои домыслы не хотели.