13 кофейных историй (СИ) - Ролдугина Софья Валерьевна - Страница 385

– Мне известно о Валхе и об Абени. О седом джентльмене и его чернокожей служанке. Не знаю, что прежде произошло между вами, но вчера ты спасла моих племянников, рискнула своей жизнью… Не важно, что было до того. Ты навсегда останешься моей подругой, почти сестрой, и, прошу, больше никогда не пытайся убежать. Я слишком часто теряла близких людей… боюсь, если потеряю тебя, то не выдержу.

В уголках глаз у неё вновь появились слёзы. Она кивнула – и отвернулась, прикусив губу.

– Позавтракаем? – предложила я с улыбкой, чувствуя, что ещё немного – и сама расплачусь.

Мы трапезничали в полной тишине, передавая друг другу хлеб или сливки по одному лишь жесту, словно читали не движения, а мысли друг друга. Пылинки то взмывали вверх по солнечному лучу, то опускались на паркет. Часы на большом комоде равнодушно отмеривали время.

Наконец, когда пришёл черёд кофе, Мадлен резко отставила чашку, потянулась за своей тетрадью и написала размашисто:

«Меня зовут Хэрриэт».

Я пригубила кофе, едва сдерживаясь от того, чтобы не закричать: «Знаю!», но вместо этого кивнула с улыбкой:

– Прошу, продолжай.

…Она родилась в несчастливый год, в семье бедной и простой. Старшие братья и сёстры пропадали на заработках. К отцу часто приходили незнакомые люди и громко бранились, требуя что-то вернуть. После одной из таких стычек он исчез; несколько дней мать делала вид, что так и надо, а затем взяла пятилетнюю Хэрриэт за руку и отвела далеко-далеко, на незнакомую площадь, и оставила там на ступенях храма. Пообещала возвратиться – но, конечно, солгала.

Хэрриэт прождала два дня.

На утро третьего рядом с нею остановилась седая благообразная леди, посмотрела – и вскользь приказала служанке забрать бедную девочку.

Так Хэрриэт попала в особняк маркизы Фойстер, леди Норы.

Воспитанников там было около десятка, дети разных возрастов, от совсем ещё крох до почти уже взрослых юношей и девушек. Жених леди Норы погиб незадолго до свадьбы, а никого другого она знать не пожелала. Однако желание иметь семью переродилось в нечто иное, и с возрастом маркиза ударилась в благотворительность: подбирала на улицах города сирот, растила их, сама учила чтению, письму, математике и географии, а затем устраивала прислугой в хорошие дома.

Однако идиллия закончилась, когда леди Нора умерла, и её владения унаследовал племянник по имени Мэй, будущий маркиз Фойстер. Возиться с детьми он не пожелал. К счастью, один из воспитанников, Джим Хеннинг, был к тому времени уже достаточно взрослым. Он устроился на работу, женился на одной из подруг по несчастью, девице по имени Джилл Уорлонд, и собирался, вероятно, приютить в своей комнатушке под крышей и других названных братьев и сестёр, но не успел.

Хэрриэт вновь оказалась на улице – и потерялась теперь уже, как ей казалось, навсегда.

Грамота, счёт и знание географии мало помогали в трущобах. Куда важнее была смекалка, умение сильно бить и быстро бегать. Пропитание девочка добывала воровством или выполняя мелкие поручения, но слишком часто её обманывали – настолько, чтоб вовсе отбить желание верить людям. Но однажды, подружившись с прачкой по имени Эбби, Хэрриэт попала в театр.

И поняла, что у неё появилась мечта – стать актрисой.

– Там ты и встретила настоящую Мадлен Рич? – спросила я тихо, дочитав очередной отрывок.

Хэрриэт кивнула и вновь потянулась к тетради.

…Мадлен была милой и невероятно талантливой. Схожесть с бродяжкой, помощницей прачки, её изрядно позабавила – и заинтересовала. Мисс Рич, пользуясь благоволением хозяина театра, настояла на том, чтоб Хэрриэт отмыли, приодели и приставили к какой-нибудь работе, например, к установке декораций. Ловкая и проворная бродяжка справлялась с любыми поручениями легко и быстро, а большой платы не просила, довольствуясь хотя бы тем, что может прикоснуться к волшебному миру театра. А Мадлен частенько пользовалась тем, что они похожи, как близняшки, и ускользала с утомительных примерок, чтобы покататься по городу.

Так продолжалось до тех пор, пока у юной актрисы не появились странные головные боли. Доктор назначил ей сперва одно лекарство, затем другое… Ничего не помогало. И лишь последнее снадобье, дорогое и, похоже, не слишком законное, подействовало. Но характер Мадлен начал из-за него меняться. Она стала легко впадать в ярость, часто капризничать. Перепало каждому в театре, но чаще всего – безответным и беззащитным. Прачкам, швеям, уборщикам… и Хэрриэт, конечно.

«Я брала её вещи. Часто, – написала Хэрриэт в конце очередной страницы. Затем словно испугалась, отобрала у меня тетрадь и добавила: – Но всегда возвращала! Я больше не воровала, правда!»

– Знаю, – успокоила её я и погладила по плечу. – Ты не такая. Продолжай, пожалуйста.

…Мадлен, конечно, всегда замечала пропажи и сердилась, но почти никогда не переходила черту. Ругалась, порой охаживала по плечам тем, что под руку попадалось, от бутафорской шпаги из раскрашенного орешника до швабры – и почти сразу же остывала, раскаивалась, начинала извиняться.

Но не тот раз, когда Хэрриэт надела её платье и туфли.

Мадлен словно с ума сошла. Она приказала личному слуге, который постоянно ходил за нею по приказу Уиллоу-старшего, «наказать воровку», и хладнокровно наблюдала за избиением. А когда Хэрриэт почти лишилась сознания – вдруг расплакалась и убежала.

Испугавшись неприятностей перед премьерой, одна из актрис подговорила остальных запереть избитую бродяжку в кладовке под сценой. Лишь однажды за два дня к бедняжке спустилась та самая прачка, Эбби, и принесла воды. Но позвать доктора, конечно, никто и не подумал.

И когда Хэрриэт уже впала в странное, подобное смерти оцепенение, ей привиделся жутковатый сон. Будто бы одна из теней превратилась в седого и высокого джентльмена, а другая – в чернокожую девушку, одетую горничной. Эти двое выглядели даже более реальными, чем всё остальное вокруг – сырые стены, сбитые ступени, тюки с хламом… Джентльмен предложил сделку: он обещал спасти Хэрриэт, но в обмен девушка становилась его «слугой» и обязалась помогать также и другим слугам.

«А в качестве залога я заберу твоё имя… и голос», – добавил он с улыбкой.

Чернокожая служанка просунула руку сквозь стену и достала горсть пылающих углей, а затем заставила Хэрриэт запрокинуть голову – и затолкала их ей в горло.

– Что было потом? – тихо спросила я, перевернув страницу.

Мадлен пожала плечами.

«Я очнулась в больнице и все почему-то называли меня «мисс Рич». Говорить я не могла».

– А сейчас? – Сердце у меня замерло.

Она покачала головой:

«Больно».

Я провела кончиками пальцев по шершавому тетрадному листу; карандаш так сильно продавил бумагу, что последнее слово ощущалось, скорее, как гравировка.

«Больно»… Боль – то, что Мадлен чувствовала всё это время, живя под гнетом вымученной клятвы, нося чужое имя. Валх, кем бы он ни был, не просто лишил её голоса, но отнял само право раскаяться и рассказать о том, что её тяготило. Одно дело – расплакаться, шепча на ухо близкому человеку свою постыдную и страшную тайну, и совсем другое – хладнокровно записать её, доверив бумаге.

О, да, Валх был не просто жесток, но и расчётлив.

Он сумел не только заполучить ещё одну «служанку», но и обманул леди Милдред, обратив против неё добродетели – милосердие и ответственность. Моя бабушка не могла бросить на произвол судьбы девочку, которую уже однажды оставила без должной помощи и тем самым обрекла на страдания.

Могла ли она поступить иначе?

Пожалуй, нет.

Смогла бы я?

…Солнце за окном сияло так ярко, словно посреди ноября внезапно наступила весна.

– Послушай… Как мне тебя называть теперь?

Она прикусила губу, напряжённо размышляя, и нахмурилась. Но постепенно складка между бровей разгладилась. Пальцы качнули затупившийся карандаш – а затем крепко сжали.

«Пусть я буду Мадлен Рич – до тех пор, пока я не отомщу этому Валху».

Я улыбнулась и накрыла рукою её тёплую ладонь: