Ты сеешь ветер (СИ) - Романова Эмма - Страница 30

      - На чёрный день, - тихо сказал он. - Никому не показывай.

      Я хотела остановиться и сказать ему что-нибудь, но грубая женщина упрямо тащила меня вперёд, и я едва не свернула шею, силясь взглянуть на мальчишку ещё раз. Губы мои дрожали, а сердце стучало гулко-гулко.

      В сиротском доме я прожила недолго, в скором времени Мерлин отыскал меня и взял к себе на воспитание.

      С тех пор прошло много времени, но иногда былое оцепенение возвращалось ко мне. С того самого дня я всегда ощущала себя согретой живым теплом. Я знала, что моя настоящая человеческая жизнь началась в того самого момента, когда незнакомый мальчишка впервые схватил меня за руку.

      Спустя несколько месяцев мы столкнулись вновь. Тощий по неосторожности едва не сбил меня с ног. Я несла здоровую тыкву, она упала и развалилась на части. Разозлившись, я ударила его кулаком по рёбрам, однако метелить этот мешок с костями было себе дороже - неизвестно кому я делала больнее, себе или ему. Кто-то громко рассмеялся, и, бросив свирепый взгляд в сторону, я заметила Артура.

      В первое мгновение он не узнал меня. В его голосе зазвучал развязно-игривый тон:

      - И кто это тут у нас такой отважный?

      Но затем в голубых глазах мелькнул блеск узнавания, он оглядел меня с ног до головы, ноздри его затрепетали. Сверкнула неуверенная улыбка.

      - Я же говорил, что о тебе позаботятся.

      А потом все почернело и погасло, как притушенный фитиль. С невольным вздохом облегчения я отрешилась от воспоминаний.

      Арторий уже вовсю клевал носом. Ловко завязав узелок, я бросила иглу в котелок с кипящей водой и уступила место Дарии, которая принялась накладывать повязку на плечо мальчишки. Когда она заставила его подняться со скамьи, он сердито поджал губы, лицо его внезапно помрачнело, словно над лугом повисла туча и свежие зелёные краски сразу померкли.

      Я знала: просто в этот самый миг его черты потеряли всякое выдуманное мной сходство с чертами Артура. И всё же когда я заговорила с ним, в моём голосе отчётливо зазвенела нежность.

      Ответственность за здоровье других отвлекала меня от тяжёлых мыслей. Намеренно отлучив себя от своей стихии, я вновь оказалась среди людей. У них в груди бились живые сердца, я слышала их дыхание, осматривала языки и глазные зрачки, облегчала боль, вправляла суставы, зашивала раны. Мне доставляло радостное удовлетворение возможность помочь каждому нуждающемуся.

      И всё же этого было недостаточно.

      Сэйв постелила мальчику в углу, Дария принялась убирать со стола, а я, немного поколебавшись, сняла плащ Артура с крючка и накинула на свои плечи.

      - Ты куда? - удивилась Дария. - Сама говорила, что едва на ногах держишься.

      Но я уже не чувствовала себя утомлённой. Теперь всё во мне дышало другим воздухом, воздухом избавления.

      В ответ я дала какие-то бессвязные объяснения и, пообещав вернуться как можно скорее, выскочила на улицу, оставив распахнутую дверь качаться позади. Голове вдруг сделалось необычайно легко, а затылку как-то непривычно прохладно, хотя ночная духота никуда не исчезла. Я устремилась прочь от таверны, позабыв о себе и о времени, спеша на встречу, которую давно откладывала.

      Сунув руку в глубокий карман плаща, я нащупала там одну монету. Обязательный атрибут повседневной жизни всякого человека. У меня были и другие, но все они остались дома. Эту я хранила не для растраты, а как напоминание о том дне, когда я встретила того, кто выказал по отношению ко мне сердечность безо всякой на то причины, кто согрел мою кровь и открыл глаза.

      Теперь мне было доподлинно известно: тот, кто однажды по-настоящему полюбил одного человека, тот может полюбить всех людей.

      Но и этого было недостаточно.

      Здравый смысл присутствовал во мне настолько естественно, что я даже не считала его даром богов.

      Быть человеком означало быть среди людей. Но я не была человеком.

X

1

      У воды была небрежная память: картины, рождавшиеся перед моим взором, пребывали в постоянном движении, их контуры размывались, силуэты казались полупрозрачными. Стоило сфокусировать на чём-либо свой взгляд, как оно тут же растворялось в следующем событии.

      Сначала я увидела высокое окно сиротского дома. Как много раз я представляла себе, что за ним кроется иной мир, что я могу перешагнуть через подоконник и оказаться там. В течение первых недель, проведённых в приюте, я засыпала с мыслями о том, какой вид будет открываться из окна моего дома. Разумеется, когда он у меня появится. Зелёные уголки. Сырой берег ручья, поросший травой. Край луговины. Недвижимое озеро.

      Затем пришла память о сказках старой Алерты, нашей суровой смотрительницы. Не раз она говорила, что превыше всего в женщине ценится благочестие. Невинность - подлинная благодетель. В те времена смысл этих слов оставался для меня неясным. Что есть благочестие? А невинность? Все в чём-либо да виновны. А эти её глупые истории про дурёх и коварных мужчин? Чего только стоила её любимая назидательная сказка о девице, которая позабыла запереть на ночь дверь и была выкрадена разбойником. Алерта также любила пересказывать мифы, где прекрасные девы всегда представали объектами вожделения и преследования. Бесконечные любовные похождения Зевса и Посейдона, похищение Персефоны, безумства Диониса, путешествия истомного Эрота, не знающего покоя. Что ни сказка, то обязательно про угнетённую, униженную и обманутую женщину. Даже моя любимица Фетида, неприступная гордячка, посмевшая отказать верховным богам, в итоге покорилась воле мужчины, да ещё и смертного, единственным достоинством которого было дальнее родство с Зевсом и, пожалуй, волшебный меч, что подарили ему боги.

      Не как на встречу с возлюбленной явился славный Пелей, а словно на решающую битву. Он и меч свой принёс, но держать при себе не стал, спрятал его в зарослях травы и затаился сам. Когда морская волна поднялась и из неё вышла Фетида, Пелей бросился на неё и обхватил своими могучими руками. Они боролись молча, но яростно. Чего она только ни делала, чтобы вырваться: принимала облик львицы и змеи, превращалась то в воду, то в огонь, и всё же Пелей не выпустил её. Измождённый, обожжённый, мокрый и истерзанный, он не дал ей уйти. Морская богиня сдалась - и ничто уже не могло разъединить их страстных объятий.