Вернуться в сказку (СИ) - "Hioshidzuka" - Страница 143

Но Яков погиб.

Траур Делюжан справлял именно в день его смерти, вовсе не в день смерти Лирты и Миланы. Он любил их троих, но больше всего надежд он возлагал на Якова. Наверное, поэтому терять его было ещё больней. Ещё более невыносимо. Врач говорил, что, быть может, и хорошо, что молодой человек не пришёл в себя, во всяком случае, он не чувствовал боли, не видел себя без ног…

— Я сегодня спросил у мисс Манорд, почему ты работаешь на меня, — произносит мужчина задумчиво. — Твоей сестре нужна операция, да?

Мира кивает и испуганно смотрит на министра. Тот всегда казался ей странным и необычным, но он никогда не спрашивал у неё такое… Интересно, что же сейчас заставило его поинтересоваться её жизнью? Впрочем, она даже не знает, что она чувствует больше — удивлена ли она или боится? Наверное, всё вместе.

— Я могу договориться об этой операции, — произносит Делюжан так же спокойно, как тогда, когда заказывал кофе ей сегодня. — Если я могу спасти чью-то жизнь, наверное, мне следует воспользоваться этим шансом.

Мира замирает, не веря своим ушам. Они так давно мечтали об этом чуде, так давно молились, она, если быть честной, уже так давно перестала верить в это… Девушка не знает, как отблагодарить этого человека. Не знает. Она готова упасть на колени перед ним. Потому что, если Рия будет жить, значит, их семья будет такой, как прежде, до того, как у малышки обнаружился страшный недуг. Они будут снова ходить на пикники, бегать, купаться в море, купят снова свой старый дом, вырастят небольшой садик… И Мира с Карой выйдут замуж, нарожают кучу детишек… Не будет этой ужасной жизни в столице. Не будет старых недовольных господ, не будет шикарных ковров, порядком надоевших, не будет этих скользких полов…

Мира не верит. Потому что, так не бывает. Не в её случае. Может быть, есть люди, которым так везёт, но это не она. Она даже тесты в школе не могла написать наугад, если не знала. В чём подвох был здесь? Девушка не понимала.

***

Солнце почти не проникает сквозь плотно зашторенные окна. Почти темно. Как и в коридоре, и в той комнате, где она была до этого… Мария спускается по лестнице и зевает. Здесь было необычайно скучно! Ну… Во всяком случае, ей никогда в жизни не было так скучно, а она даже не знает, что сделать, чтобы хоть как-то развлечь себя. Альфонс смог бы что-нибудь придумать. Или дядя Джошуа. Девушка не знала, по кому из них она скучала больше — по сыну или по отцу из семейки Браун. Пожалуй, они оба были дороги ей одинаково, один, как брат, второй — как отец. Они оба всегда помогали ей, всегда приходили в трудную минуту, баловали своим вниманием, вкусностями, подарками… А ещё с ними можно было поговорить, ничего не скрывать, говорить только правду, не беспокоясь о том, что тебя поймут неправильно. Они оба всегда были готовы ей помочь. И они оба любили её. Один, как брат, другой — как отец. Именно они и были её настоящей семьёй.

Лестница кажется длинной. Сам дом графа отличается своими размерами, впрочем, и богатой обстановкой тоже, но не здесь, не в личных покоях Хоффмана, где они с Айстечем были пока вынуждены жить. Тут темнее, нежели везде, да и обстановка куда попроще, хотя Мария готова поклясться, что этот человек мог бы жить куда более роскошно. Невеста его занимает около пятидесяти комнат, девушка сама считала, у Юты — этой маленькой девочки — комнат около тридцати. На фоне этого десять комнат, в которых живёт сам граф кажутся весьма скромными. Кабинет, спальня, библиотека, три гостевых спаленки, гостиная, оружейный зал и ещё какая-то комната, где побывать ей пока не удалось. Коридоры и обеденная комната не считались. Все эти апартаменты занимали часть второго и часть третьего этажей в доме этого человека. Впрочем, Мария и не понимала, что ещё было нужно, кроме того, что принадлежало графу. Принадлежи ей такой дворец, она бы не поняла, что с ним нужно делать. Или устроила бы в нём склад нужных и не очень нужных ей вещей. Хоть убей, Фаррел не понимала, зачем это всё было нужно.

Библиотека была единственной комнатой, которая занимала два этажа, вход в неё был как с третьего, так и со второго, а так же, здесь были самые любимые из книг хозяина этого дома. Внизу сидел Мердоф и тоже зевал. Граф Хоффман, и вовсе, развалился на диване и сверлил стену взглядом с таким скучающим видом, что Мария даже становится его немного жаль. Наверное, этот человек привык к более активной и интересной жизни, но после припадка, случившегося с ним, врач не рекомендует ему пока выходить на улицу. Бывшая принцесса понимает его. Хорошо понимает. Потому что прекрасно помнит, как ей пришлось провести неделю с больной Розой. Это была просто ужасная неделя, когда ей, тогда ещё двенадцатилетней девочке, пришлось торчать целыми днями напролёт дома, с отключённым интернетом и телевидением и слушать нытьё «принцессы Рози». В титуле, как оказалось, Мария не ошиблась. Что же… Сама она тоже являлась принцессой, во всяком случае, являлась до недавнего момента. Девушка сама не понимала — была она рада этой революции или нет. Родись она мальчиком, наверное, она хотела бы занять престол, стать королём, править, но… Быть королевой ей совсем не хотелось.

На столе валяется шахматная доска, а вокруг неё разбросаны, собственно, сами шахматы. Хоффман приподнимается, заметив Марию, и устало улыбается ей. Та жестом приветствует его. Серые глаза этого человека кажутся ей отчего-то очень знакомыми, даже слишком знакомыми, хоть она и уверена, что никогда раньше не видела его до той их встречи во дворце… С кем же она могла его перепутать? Имя того человека, с кем ей хотелось его перепутать, в голове не всплывало, несмотря на все усилия принцессы. Наверное, вспомнить того, второго, было не суждено. Впрочем, Мария и не собиралась сдаваться.

— Мердоф совсем не умеет играть в шахматы! — заявляет граф, словно скучая расставляя фигурки на шахматной доске. — Мне скучно — я всё время выигрываю! Может быть, вы сыграете со мной?

Мердоф, услышав слова своего начальника, подскакивает на месте, оборачивается и машет рукой Марии. Та машет ему в ответ и улыбается. Всё-таки, ей было весело с этими двумя. Пожалуй, даже куда веселее, нежели на Земле. Во всяком случае, перед ними тоже можно было быть откровенной, что девушке, бесспорно, нравилось. А ещё они оба умели шутить и понимали шутки. В их компании было спокойно…

Личная библиотека графа (по правде говоря, в, так называемой, личной библиотеке этого человека, могло поместиться три или четыре библиотеки городка, в котором раньше жила Мария), если быть честным, была комнатой, после взгляда на которую, говорить о скромности Хоффмана девушке несколько расхотелось. Она размещалась на двух этажах, втором и третьим, и включала в себя огромную коллекцию книг. Наверное, этого и следовало ожидать от человека с таким достатком, но… Мария почему-то несколько иначе представляла себе его дом. А, вообще, если быть честным, то она и вовсе не могла представить, как должно выглядеть место, где он живёт.

— Ну уж нет, граф! — смеётся она. — Я играю в шахматы ещё хуже Мердофа! На той недели я проиграла ему три из пяти партий!

Айстеч тоже смеётся, а граф резко опускается на диван. Несколько секунд он сидит неподвижно, с каменным лицом, а потом сам заливается смехом. Кажется, он готов отбросить шахматы в сторону, схватить папку с какими-нибудь важными документами, побежать по своим делам, но… Он вынужден торчать дома, хотя уже почти здоров и мог бы заниматься тем, чем привык и чем любил заниматься.

Мария осторожно опирается на перила, словно пытаясь понять, выдержат ли они её, если она навалится на них всем своим весом. Спускаться вниз ей почти… лень. Девушка никогда не думала, что ей будет не пройти десять-двенадцать ступенек, чтобы сесть рядом с Мердофом и графом Георгом. Подумать только — какие-то жалкие десять ступенек, учитывая то, сколько ей пришлось пройти пешком до того момента, как Джона ранили, и они попали в тот странный монастырь… Или то, сколько она тащила Джона на себе, когда им пришлось оттуда бежать…