Вернуться в сказку (СИ) - "Hioshidzuka" - Страница 185

— Я — ужасный брат! — не соглашается Хоффман как-то обречённо. — У меня было три сестры, и одну из них я столкнул с лестницы… Убил её. И не могу сказать, что сожалею об этом.

От этих слов девушка вздрагивает. Вот как… Что же — она сама ещё совсем недавно хотела узнать все тайны этого человека. Ей вспоминались дешёвые детективные истории, в которых сыщик раскрывал не только преступление, но и пару-тройку тайн каждого героя, который попадался на пути. Вот примерно так она себя чувствовала. Как героиня дешёвой детективной истории. Это было просто, интересно, увлекательно и одновременно как-то стыдно.

Мария снова пытается думать о Мердофе, который, вероятно, места себе сейчас не находит, пытаясь найти её. Разумеется, он не наорёт на неё, не будет ворчать, только тяжело вздохнёт и обречённо посмотрит, и от этого станет ещё более тошно, чем обычно. Айстеч был мастером на такие взгляды. Не то что Ал… Тот бы усмехнулся и пожал плечами, предварительно наорав на неё, а она орала бы на него, кричала бы, как сильно его ненавидит, а после они пошли бы вместе пить чай с тем конфетами, которые прислала тётя Альфонса…

А потом мысли возвращаются к Розе, к тому, как сильно Марии порой хотелось убить её, и к тому, как сильно она боялась последствий — психбольницы, колонии, всеобщего осуждения и порицания. Почему-то после признания в убийстве другой сестры Хоффмана ей хочется очень сильно уважать этого человека.

— Вы сильнее меня, — задумчиво произносит девушка. — Я так и не решилась. Боялась реакции других.

Марии вспоминается радостное улыбающееся лицо Ала Брауна, который рассказывал очередную глупую историю о своём классе. Ей вспоминается, как они смеялись и шутили, как ругались, ссорились, как дрались порой… Вспоминаются синяки на руках и ногах, вспоминается до сих пор ещё не исчезнувший шрам на брови Альфонса после одной из их драк. И она думает, что как бы сильно она не ненавидела порой Ала, она всё равно будет вспоминать о нём с улыбкой, грустить по нему и переживать за него.

Тут же в памяти всплывает и лицо Мердофа, вечно взволнованное, такое живое, близкое, такое непохожее на лицо Ала… У Альфонса были зелёные глаза, у Айстеча же — карие, и это почему-то казалось Марии принципиально важным. Как казались принципиально важными и различные цвета волос, и разные улыбки, и разное чувство юмора… Ей это кажется, действительно, очень важным. Почему-то бывшей принцессе вдруг думается, что находясь рядом с Мердофом она чувствует, что он сможет её защитить, а с Алом ей чувствовалось, что она в безопасности. Похожие на первый взгляд ощущения, но…

— Я не плакала по ней, знаете ли… — бормочет Мария задумчиво. — Мне было… просто всё равно. Я искала её, я беспокоилась, потому что мне казалось страшным остаться одной… И вот я одна. И я ничего не чувствую.

Девушка произносит это и чувствует, что ей становится легче — сразу куда-то исчезает это проклятое чувство вины, не дававшее ей покоя столько дней. Она поделилась с кем-то этим и чувствовала себя понятной. И от этого становилось приятно и комфортно. В конце концов, всегда становится легче после того, как с кем-нибудь поделишься секретом, тайной…

— Но ты до сих пор переживаешь за своего друга-короля, — отмечает Хоффман. — Мы с тобой очень похожи.

Мария кивает. От этих слов графа всё становится как-то проще. Теперь можно выбросить из головы весь этот мусор — все ненужные мысли — и сосредоточиться на чём-то действительно важным. А действительно важным является только одно — как Мария сможет выбраться из Осмальлерда на Землю.

Погода за окном была просто прекрасная. За окном светило солнце. Пронзительное, чистое, без единого облачка, небо так и манило к себе. Ярко-зелёная трава, тёплая погода… А солнечный свет будто обволакивал людей. На улице было тепло, но не жарко. Воздух вокруг не был горячим и сухим, как это часто бывает в летние жаркие дни.. В такие дни обычно особенно хочется гулять, а не сидеть в четырёх стенах, взаперти. Хочется бегать по ярко-зелёной траве, любоваться пронзительным голубым небом, а не сидеть на подоконике с книжкой в сером переплёте, довольствуясь лишь тем, что написано там. В такую погоду мелкие строчки букв кажутся почти не читаемыми.

Он сидит в бывшей детской комнате — раньше там было полно игрушек, а теперь почти ничего не осталось. Отец после смерти Аннэт забрал большую часть из них. Куклы, кукольные домики, сервизы, платья, кукольная мебель, разные мягкие игрушки — всё это когда-то принадлежало Аннэт, и отец не посчитал нужным оставлять это всё «этим двум выродкам». Джордж прекрасно слышал эти слова и больше всего на свете надеялся, что Мари — не слышала. Сейчас в детской стало слишком пусто. Книги из своей библиотеки отец не стал забирать с собой, и мальчик часто читал то, что там было. Можно было найти многое — от старинных легенд до научных работ, впрочем, ко вторым Джордж пока был абсолютно равнодушен. Куда интереснее было читать разные приключенческие истории, так давно пылившиеся на книжных полках — отец никогда их не брал в руки, и что именно они делали в его библиотеке было непонятно.

Мари обычно приходит в детскую около десяти утра — Джордж всегда вставал раньше сестры. Девочка всегда здоровается с братом, будто бы им нужно было здороваться, потом садится на пол, достаёт единственную оставшуюся в доме куклу и начинает что-то шептать ей. Мальчик никогда не понимал этой причуды сестрёнки — смысл говорить с тем, кто всё равно тебя не слышит? Впрочем, он никогда не скажет ей об этом. Мари чувствовала себя хорошо, когда говорила с куклой, а ему важно, чтобы Мари было хорошо.

Но сейчас её не было.

Джордж уже начинал беспокоиться о сестре. Мари могла долго спать, но не так же долго! Мальчик встаёт с любимого подоконника, топает к двери, выходит в коридор. Там тоже никого. Он не видит ни няни, обычно уже суетеящейся перед детской комнатой, ни экономки, обычно протирающей пыль. Быть может, уже приехал отец? Это объясняло бы отсутствие Мари сейчас в детской, но в таком случае, что объяснит эту пронзительную тишину, что стояла теперь во всём доме Блюменстростов.

Джордж бежит в спальню сестры — вот она, эта серая дверь, напротив бывшей спальни родителей. Он слышит тихий разговор внизу и идёт туда. Около лестницы разговаривают няня и экономка, обе бледные и напуганные.

— Девочка может не дожить до вечера! — с упрёком произносит экономка. — Ты же знала об её припадке ночью — почему не послала за доктором?

Няня кривится, от брезгливого выражения на её лице Джорджу хочется никогда больше не видеть эту женщину. Но в чём дело на счёт Мари? Чем она могла заболеть? Ещё вчера девочка была довольна, играла, ещё вчера брат увлечённо рассказывал ей историю о пиратах, прочитанную им на днях. Джорджу больше всего нравились истории о пиратах. Мари их, правда, не слишком любила — всегда пугалась, поэтому рассказывать их ей было не слишком интересно.

— А что мне следовало делать — как сумасшедшей мчаться посреди ночи в посёлок из-за возможного притворства чужого мне ребёнка? — всплёскивает руками няня. — Откуда я знала, что девочка не притворяется?

Экономка укоризненно качает головой, а Джордж мчится в комнату к сестре, распахивает дверь, подходит к её кровати. Мари просто лежит и плачет, тихо стонет… Мальчик не понимает, что именно ему стоит делать… Его сестра будто бы умирала, и он надеялся, что всё, что происходит сейчас ему просто снится, что вот он снова окажется в детской, задремавшим над скучной книгой, что Мари будет сидеть на полу и шептать свои секреты кукле Жанин, как она её называла, что няня снова войдёт с подносом с едой и равнодушно поставит еду на стол…

Мари тихо приподнялась на кровати, посмотрела на брата и жалобно пролепетала:

— Джордж, если я умру, — всхлипнула она, — мне будет очень больно? Мне будет очень больно умирать?

Мальчик вздрагивает и старается не глядеть в серые, как и у него, полные слёз глаза сестрёнки, любимой сестрёнки, с которой, возможно, уже происходило что-то страшное и необратимое. Джордж страшно боится. Ему кажется, даже своей смерти он никогда не будет бояться так сильно. Мари лежит в кровати и тихо плачет, и мальчику самому хочется заплакать, но почему-то ему кажется, что если он тоже заплачет, сестре будет ещё хуже.