Вернуться в сказку (СИ) - "Hioshidzuka" - Страница 232

Хотя, по правде говоря, наверное, ему даже нравилось учиться — с блеском решать всё то, что ему говорили решить, учиться магии, целительству, варке зелий, копаться в разных механизмах. Ему нравилось чувствовать себя лучшим из них — тех, кто учился вместе с ним… Нравилось осознавать, что, возможно, когда-нибудь он сможет выучиться хорошо настолько, чтобы понять, как исцелить спину Эдуарду — чтобы он снова смог ходить, чтобы с его лица исчезла эта вечно грустная улыбка, от которой становилось как-то не по себе… Наверное, не будь его разлуки с Эдди, которая, к сожалению, была обязательным условием учёбы в Академии, он бы любил это учебное заведение в несколько раз больше, чем любил сейчас. Он бы ожидал учебный год с таким нетерпением, которому бы мог позавидовать любой… Но обучение магии было сопряжено с долгой разлукой с Эдуардом, которая не слишком нравилась ребёнку. Это, пожалуй, было, вообще, худшим, что малыш только мог себе представить.

— Эй, малыш! Осторожнее! — слышит ребёнок знакомый голос, когда подбегает к калитке. — Смотри под ноги, а то расшибёшься!

Мальчик тихонько усмехается, но не отвечает. В конце концов, он же не виноват, что хочет побыть с братом хоть на несколько минут подольше — ближайшие три месяца они, вообще, друг друга не смогут увидеть. Эдуард самый дорогой ребёнку человек, и ему бы следовало это понимать. Нет на свете братьев, которые бы так зависели друг от друга, как они — старший был прикован к постели, а младший был ещё слишком мал. Впрочем, казалось мальчонке, он всегда будет слишком мал для Эдди — в конце концов, тринадцать лет разницы в возрасте делали своё дело. А ещё Эдуард был очень умён — ни у кого на свете нет такого умного старшего брата! И такого доброго — никогда не пытающегося выставить себя умнее и лучше, настолько искренне за него беспокоящегося… Никто на свете не может понять этого — мальчонка видел, какие братья были у его друзей в Академии. У любого из Кошендблатов братьев было столько… Но они ужасно не ладили между собой — дулись друг на друга, постоянно ссорились. И не так, как он ссорился с Эдуардом, а по-настоящему. Казалось, они действительно друг друга ненавидели и презирали… Это было, пожалуй, странно.

Их сад не такой красивый, каким он помнит его из раннего детства — нет стольких кустарников, цветов, красивых дорожек… Беседка почти развалилась… Когда он вырастет, он обязательно починит её, и Эдуард сможет летом больше времени проводить там, на свежем воздухе, а не дома. Эдди любит сидеть на свежем воздухе с книгой, но сейчас ему не так удобно это делать…

Ребёнок смотрит на заросшие дорожки и про себя отмечает, что он зря не вырвал эту траву за лето — в конце концов, у него было много возможностей это сделать, а он забыл, поленился… И как теперь Эдуарду выбраться из дома, чтобы что-нибудь купить на еженедельном базаре? Может, стоит сделать это сейчас — пока он не уехал в Академию? Времени оставалось вполне достаточно на это… Смотрит на местами не покрашенный покосившийся невысокий заборик… Он обязательно починит его позже — когда вырастет. Как обязательно почистит канаву, поменяет протекающую крышу у их дома, заменит все разваливающиеся предметы интерьера…

В голову приходит мысль, что Эдди сейчас ждёт от него ответа… Точно же — его брат всегда говорил, что не отвечать собеседнику очень невежливо. Пожалуй, то, что он не отвечал, могло расстроить Эдуарда, а того желательно было не расстраивать лишний раз. В конце концов, тётка Кетти была права — его брату, и так, уж слишком досталось от жизни, чтобы ещё чем-то пытаться её испортить. Даже если это «что-то» — просто банальная невежливость, на которую не стоило слишком уж обижаться.

Но что ответить — малыш толком не понимает. Эдуард слишком уж беспокоится — это уж точно. Ничего с восьмилетним ребёнком не может случиться у них, в Соколиных горах, самом тихом и безопасном месте во всём Осмальлерде. Да и… В Академии часто приходится проходить и не такое… Всё-таки, хорошо, что Эдди не знает, на каком отделении и на каком факультете учится его младший брат — тётя Кетти говорила, что, если он узнает, что младший учится на факультете стихийной — или практической — магии. Говорят, это один из самых сложных и опасных факультетов во всей Академии, и старший точно не будет рад тому, что его братишка подвергает свою жизнь опасности. Даже если это из-за учёбы. Тётя Кетти была права — он только разволнуется. А это значило, что у него снова всю ночь — а может, и не одну ночь — будет страшно болеть спина, что он долго не сможет заснуть и, в итоге, окончательно угробит, и так, загубленное здоровье.

— Не беспокойся! — кричит мальчик в ответ Эдуарду. — Я часто здесь бегаю — не расшибусь!

Старший брат укоризненно — настолько мягко укоризненно, как может только он один — смотрит на мальчика, и тому становится даже стыдно. Стыднее и, как ни странно, страшнее, чем бывает, когда на него кто-то кричит и ругается. Даже, чем когда его кто-то пытается ударить.

Обеспокоенный взгляд родных чёрных глаз заставляет мальчика приумерить свой пыл даже больше, чем слова, сказанные этим человеком. Ребёнок медленно подходит к брату и садится на скамеечку рядом с ним, молча протягивает банку с молоком и хлеб, потом ойкает, вскакивает, бросается в дом, кладёт продукты на стол и возвращается к Эдди — нельзя, чтобы молоко прокисло, а хлеб засох. Что же иначе будет есть его брат ближайшие дни? Подгорелую кашу из гадкой крупы?

Они сидят так довольно долго — просто молчат, ничего друг другу не говорят. Восьмилетний ребёнок уверен, что им и не нужно что-то говорить друг другу для того, чтобы чувствовать себя комфортно — напротив, лучше лишний раз помолчать вот так, полюбоваться природой, ночным небом или огоньком из камина. А ещё лучше — залезть Эдуарду под бок, прижаться, свернуться комочком и заснуть… Честно говоря, мальчик делал бы это почаще, но… Спина Эдди затекает от долгого лежания в одной позе, а пошевелиться он боится, чтобы не разбудить младшего брата…

Они сидят и молчат довольно долго — наверное, уже скоро придётся снова ехать в Академию, встречаться с глупыми одноклассниками, которые возомнили себя его друзьями, снисходительно им улыбаться и про себя мечтать как можно скорее уехать сюда — в Соколиные горы. К вечно всё понимающему брату, к горам, к горным тропинкам, пению пичужек, к холодной речке, в которой Эдуард всегда запрещал ему купаться, и к тихому потрескиванию камина. К вот таким вот безмолвным посиделкам на солнышке, к тихому смеху, чтению вдвоём красочных книжек и, вообще, к той жизни, что у ребёнка всегда ассоциировалась с домом… Он привык к такой тихой размеренной жизни, в которой почти никогда не было места чему-то новому. Привык к тишине, к уюту, чувствовавшемуся даже в подгоревшей каше и бесформенных свитерах, привык к детским глупым книжкам, которые брат продолжал читать ему несмотря на то, что мальчик уже давно мог читать сам, да и предпочитал куда более серьёзные книги, чем какие-то глупые бессмысленные сказки… Но разве можно отказаться от вечера с чтением какой-нибудь очередной истории о принцах, эльфах, драконах? Ребёнок, правда, куда больше в последнее время любил читать про преступников, пиратов или детективов, но… Иногда казалось, что Эдуард держался на одних этих чудесах из сказок, и расстраивать старшего брата малышу совсем не хотелось… Поистине — у него лучший старший брат на свете. Любой бы из Кошендблатов согласился бы с ним. Ему восемь — и он по-прежнему считает себя самым счастливым человеком во всём Осмальлерде.

И пусть у него нет ни папы, ни мамы — из-за чего вечно сокрушается Эдди! И пусть они не ездят вместе с братом на ярмарки, пусть отец не катает младшего сына на плечах, пусть мама не хлопочет о том, чтобы её ребёночку купили самые лучшие игрушки. Эдуард в красках однажды рассказал про эту жизнь тётке Кетти. Зло прокричал, а потом всю ночь тихо плакал в своей постели, то ли от досады из-за того, что потерял лицо перед чересчур добродушной соседкой, то ли от отчаянья из-за того, что его младший брат не познал счастливой жизни, как он назвал тогда то, что описывал. А когда мальчик утром сказал, что он совершенно счастлив, Эдди расстроился ещё больше — побледнел, попытался судорожно улыбнуться и следующую ночь тоже проплакал.