Вернуться в сказку (СИ) - "Hioshidzuka" - Страница 234

— Лучше ты будешь обижаться на меня, Константин, — слышит мальчик тихий голос брата, когда тот думает, что его никто не слышит, — чем будешь вечно чувствовать себя виноватым — как я всегда чувствовал себя перед нашей матерью…

От этих слов становится как-то до тошноты грустно и тоскливо.

***

Практика должна была начаться со дня на день — только прошли предшествующие этому событию экзамены. Кажется, в Академию вернулся Леонард Кошендблат, бубновый валет, этот вечно радостный и наивный мальчишка без которого, пожалуй, сама Академия не была Академией. Их таких было, пожалуй, четверо — Леонард, Эйбис, Эниф и Альбирео. Вечно шумный и бесящийся по поводу и без квартет. Милые беспечные ребята. Единственные, на кого он бы никогда не смог злиться… Во всяком случае, злиться по-настоящему. Если только сердиться за слишком громкие звуки на уроках.

Константин прижимается лбом к зеркалу. Это чуть-чуть остужает его пыл, но недостаточно для того, чтобы сегодня не произошло чего-нибудь ужасного. Ему — почти восемнадцать. Он учится в Академии магии на факультете теории стихийной магии, входит в те пятьдесят два талантливых ученика и является тузом треф. Неплохой послужной список, но… До хорошего ещё далеко. А список этот должен быть безукоризненным. Придётся ещё много — очень много — работать над этим. Но Константин Райн с этим прекрасно справится. В конце концов, это не так уж и трудно — просто трудиться, не жалея сил. Нужно просто не жалеть себя и делать, учить, создавать… И всё будет замечательно. А Райн достаточно силён для того, чтобы справиться со всем этим без жалоб — ему уже давно просто некому на что-то жаловаться.

На тумбочке рядом с зеркалом лежит карандашный рисунок, изображающий какого-то молодого парня лет двадцати-двадцати пяти. Слишком худого, с выступающими острыми скулами и запавшими тёмными глазами. Константин с грустью смотрит на рисунок. К горлу уже не подступают слёзы, как это было раньше. Но какой-то комок всё равно возникает и не даёт нормально дышать.

— Я обещаю, что не буду грустить, Эдди, — говорит парень, бережно беря в руки старый листок с рисунком. — Я обещаю — я отомщу. Отомщу за то, что он с тобой сделал.

От этих слов будто становится немного легче — немного отступает то давящее, щемящее чувство. Оно не уйдёт никогда. Но иногда его затмевает ярость, животная ярость и злоба, постоянно ищущие выход наружу. Никогда неизвестно, когда зверь вырвется наружу и разорвёт всех, кто будет находиться по близости. Никогда неизвестно, как именно — в каких именно муках — погибнут те, кто будет рядом в момент пробуждения этого самого «зверя», который сидит внутри парня.

— Я вырву ему сердце, Эдди! — шепчет он, обращаясь к карандашному портрету. — Просто убить его было бы слишком милосердно. Я заставлю его страдать! Заставлю умирать в агонии, Эдди! В агонии и безграничном отчаянии!..

От этих слов становится легче. Безграничная злоба застилает разум, и от этого становится чуть легче, чем обычно. Чуть-чуть, — постоянно говорит он себе, — осталось совсем чуть-чуть и я расквитаюсь с этим подонком, заставлю его выть от боли, вертеться вокруг себя от того, что будет разрывать его изнутри. Я заставлю его захлебнуться в его собственной крови, — говорит он себе, — я вырву его живое, трепещущее сердце, я вырежу всех, кто ему дорог за то, что он отнял того, кто дорог мне.

— Я знаю, Эдди — ты так добр, что уже давно простил его за то, что он сделал с тобой, — бормочет Константин. — Но я — не ты. Я никогда не смогу простить его за это.

Он постоянно говорит это перед зеркалом, глядя на портрет погибшего старшего брата. И от этого становится несколько легче. Легче жить с той пустотой в груди, которая не даёт ему спать по ночам и жить днём. Он пытается как-то расшевелить себя самого, потому что ни в коем случае нельзя оставаться без движения. Он пытается зажечь свою душу заново и, кто знает, быть может, когда-нибудь он спалит её дотла.

— Он отнял у меня мой дом. Я же отниму его.

Парень абсолютно уверен в этом. Осталось совсем чуть-чуть и он, действительно, сможет исполнить своё пророчество. Осталось лишь немного потерпеть — он терпел гораздо дольше…

— Райн! — кричит Альбирео, уже полностью поглощённый идеей предстоящей практики, из-за закрытой двери в комнату Константина. — Через пятнадцать минут сбор около фонтана! Поторопись — не хочется тебя ждать!

Альбирео… От мысли о нём хочется усмехнуться. Пожалуй, так кричать могут только четыре человека в Академии. Во всяком случае, лишь четыре из тех пятидесяти двух человек, в число которых входил Константин.

— Да, хорошо, Монтаганем, — отвечает Райн, стараясь снова вернуть своему голосу привычную безэмоциональность. — Я сейчас спущусь. Большое тебе спасибо за напоминание.

Монтаганем уходит, точнее убегает — Константин слышит, как стучат его лакированные туфли по лестнице. Трефовый туз запихивает в рюкзак необходимые ему вещи, бережно кладёт рисунок под стекло, прячет его в тайник под его ковром — это самая ценная вещь, что у него осталась. Он не может пожертвовать ещё и ей.

— Мне не нужна твоя тупая жертвенность, Эдди! — бросает Константин почти зло, перед тем, как выйти из комнаты. — Мне просто нужно, чтобы ты был жив…

Комментарий к Бонусная глава. Из хроник Соколиных гор.

* Мельница – Ворон

Кого с праздником, кого с днём траура - кому как нравится. В общем, поздравляю (или соболезную)

========== II. I. Глава пятая. Королева сердец. ==========

Omnes angustiae certi debentur pidationem accessit ad amorem sui generis…

Non quod aliquid fit in mundo, cogitant vis discere sentire.

Respondeo dicendum quod impossibile est fieri matrona nescientes luctus.

Respondeo dicendum quod impossibile est fieri matrona quis vult vitare laborem petit magica nigra.

Veneficus — Non possum qui pro eo quod vendiderit pro facultate animae impassibilitatem.

Omnes angustiae enim scitote intellegentes quod sentire debent…

Propter quod dolorem…*

VII.

Это была, пожалуй, худшая из всех неудачных идей мистера Витолда — вместо привычных четырёх команд по тринадцать человек отправить на ежегодную практику шесть команд по восемь человек. Разумеется, «двойки» оставались на это время в Академии и помогали вести уроки у первого и второго курсов. И, как назло, команды разделили следующим образом: тройки и десятки всех мастей составляли одну команду, четвёрки и девятки — другую, пятёрки и восьмёрки — третью, шестёрки и семёрки — четвёртую, а вот «высшие карты» решили поделить несколько иначе: в одну команду запихнули трёх королев (пиков, трефов и бубнов), бубнового и червового тузов, червового и трефового валетов, а так же пикового короля, а во вторую — пикового и трефового тузов, червового, трефового и бубнового королей, пикового и бубнового валетов, а так же червовую королеву. Второй вариант, куда собственно попала Мира Андреас, был во сто раз хуже первого. По той причине, что совмещал Райна, Эсканора, Вейча и Виланда в одной команде.

Это было чистое безумие — находиться с ними рядом и видеть напряжённые и нахмуренные лица. Впрочем, Вейча не был напряжён… Напротив! Расслаблен в ожидании очередного спора или очередной драки. Как и всегда. На его лице застыла привычная ухмылка, исчезающая настолько редко, что это, должно быть, видели только несколько людей из команды пиков — те, которым бы Эйбис мог доверять… Впрочем… Эйбис хоть кому-нибудь, всё-таки, доверял. Наверное, это были Феликс и Эниф — туз и десятка пик. Во всяком случае, Мира не могла бы назвать кого-нибудь другого, кто мог бы общаться с Вейча нормально — не распуская рук и не крича на него. Монтаганем и Эсканор в этом плане были поразительно терпеливы. Пожалуй, даже Мире этого было не понять… Виланд и Эсканор, в принципе, были просто обычными людьми — из разных слоёв общества, из разных стран. Они общались со многими, шутили, спорили — по-разному, как кому из них позволяли те своды правил, присущие их обычному кругу общения.