Вернуться в сказку (СИ) - "Hioshidzuka" - Страница 273

Легенды? Константин усмехается. Какой в них прок? Какой прок в красивых историях? В историях, где герой всегда побеждает? Какой прок в глупых сказках? В сказках, которые можно разве что рассказать маленькому ребёнку, которому нужно во что-то играть? В сказках, в которых нет ровным счётом ни одного правдивого слова? В которых всё, что нужно сделать человеку, чтобы победить — быть добрым? Какая невероятная чушь! Константин усмехается грустно. Эдди вот тоже был добрым — во многом это ему помогло? Во многом ему помогла его доброта, когда пришли те люди — с огнестрельным оружием, с магическими печатями на запястьях, с каким-то ордером, Константин уже никогда не вспомнит точно, как он назывался. Помнит только, как Эдуард схватил его за руку и строго сказал ему уходить из деревни, отправляться в Академию и… Ни за что и никому не признаваться в том, что он оборотень. Потому что это очень опасно. Люди, так уж получилось, не слишком любят тех, кто хоть чем-то отличается от них. Нельзя, ни за что на свете нельзя признаваться… Что бы ни произошло…

И виной людской злобы, людской глупости тоже являются те же самые легенды — разве не в них всё хоть малость странное выставляется опасным? Разве не руководствуясь всё теми же легендами работает инквизиция? Разве не из-за них убили тогда Эдуарда? Разве не по их вине?

Константин Райн ненавидит всё, что связано с этими глупыми историями. Зачем люди когда-то сочиняли их? Разве нечем было больше заняться? Разве нельзя было придумать что-то другое? Константину бы очень хотелось никогда не соприкасаться с легендами больше. Но он прекрасно знает, что этого никогда не будет — настанет день и он возьмёт в руки сборник этих историй, чтобы покарать виноватого в смерти Эдди. Трефовому тузу будет ужасно противно это делать, но это принесёт ему то успокоение души, которого он с того самого дня не знает. Константин прекрасно знает — он станет самым страшным ночным кошмаром того человека, который стал самым страшным его ночным кошмаром. Он отомстит, отомстит за те чёртовы годы, которые ему было так тяжело прожить… Говорят, людям из ордена Святой Инквизиции не суждено оказаться в аду после смерти. Что же… Константин сможет устроить тому человеку ад и здесь… Сможет заставить ненавидеть эту проклятую жизнь… Он всё сможет. Справится. Не имеет права не справиться. После смерти Эдуарда — не имеет.

— И глупы, — пожимает плечами Райн, присаживаясь рядом с Мирой. — Девы, которые нуждаются в спасении, рыцари, которые вечно торопятся их спасать — разве есть что-то глупее и смешнее?

Всё дело не в этом. Всё дело не в рыцарях, не в девах — это, действительно, только глупо и смешно. Всё дело в том, что Константин — оборотень. В том, что люди слишком боятся таких, как он. В том, что люди из-за этих легенд готовы убивать всех, кто чем-то отличается от них… Трефовому тузу думается, что он и Вейча несколько похожи. Только Эйбиса тогда спасла та женщина… А вот Эдди спасать было некому. Вся разница лишь в этом. Впрочем, Вейча и не оборотень. Он нечто более страшное. Он даже не маг крови. Куда более опасное существо для людей. Маг душ… Тот, кто может возбуждать в людях либо крайне положительные, либо крайне отрицательные эмоции, кто не может оставлять равнодушным, кто питается чужими страхами, эмоциями, тайнами… Почти демон, почти ловец душ… Существо куда более страшное, нежели даже маг крови… Немудрено, что его хотели убить… Константину бы самому хотелось избавиться поскорее от такого существа… Впрочем, этому виной, возможно, тоже были те же самые легенды. Возможно, именно из-за них он так опасался Эйбиса. Тот, впрочем, вероятно, был весьма безобиден — за годы обучения в Академии тот выбрал весьма разумную тактику для того, чтобы подпитывать свою магию. Он вызывал гнев. Лез к Виланду, к Мире, к Леонризес, к Розе, к Аделинд — к тем, кого больше всего раздражали его выходки. Он заставлял людей сердиться на него так сильно, что те почти ненавидели его теперь. Вейча питал свою магию этой ненавистью. «Чем сильнее эмоции, которые испытывают люди вокруг, тем сильнее маг душ,» — кажется, это говорил мистер Гордон Эйн на своих уроках. Эйбис был достаточно силён, если рассуждать так. Он вызывал в окружающих его людях столько эмоций — хороших или дурных, второе было, впрочем, чаще, — что с лихвой хватило бы на сразу нескольких магов душ. Пожалуй, Константину следовало его опасаться. Маги душ, кажется, особенно остро чувствуют оборотней, магов крови и всех остальных — именно они больше всего по своим способностям приближены к демонам. Но Райн не слишком опасался Вейча — тот был довольно тих да и, возможно, сам не до конца осознавал свои возможности.

Всё дело совсем не в этом… Всё дело лишь в жестокости тех самых легенд. В том, что в них самые миролюбивые народы могли обвиняться в чрезмерной жестокости, что в них самая настоящая жестокость называлась подвигом. Всё дело лишь в этом. Константин ненавидит и презирает легенды за это. Было бы всё иначе — кто знает, как сложилась бы жизнь у него и Эдди? Но теперь уж ничего не возможно изменить. Остаётся только один выход, пожалуй… И этот выход — месть. И никто на свете — ни Эйбис, ни Феликс, ни кто-либо из учителей, ни Миранда — не смогут ему в этом помешать.

Дамиан выскальзывает из толпы, шутливо отдаёт Константину честь и снова растворяется в этом огромном скоплении народа. Дамиан… Миранда… Джон… С ними было тогда почти хорошо — они заботились о нём, опекали. Можно было чувствовать себя почти своим, почти нужным… Возможно, Константину Райну тогда нужно было именно это — находиться среди людей, которым не всё равно. Стоило ему, пожалуй, упросить Миранду тогда взять его с собой. Впрочем, она оставалась бы непреклонной, как бы он её не просил. Константину бы хотелось никогда не учиться в Академии — пусть он и делал неплохие успехи, всё это было сначала ради исцеления Эдуарда, а потом ради мести. Константину бы хотелось, чтобы всё было так, как было когда-то совсем давно — ещё до смерти родителей, когда Эдди был здоров, когда не нужно было учиться ни в какой магической Академии, когда всё было хорошо… Ему не нужны были ни деньги, ни слава, ни власть — только то счастье, которое когда-то царило в его семье. Пожалуй, он устал. Устал постоянно стремиться к тем знаниям, которые были так необходимы ему — устал изучать зелья, одно за другим, от безобидных и даже полезных человеку и до самых страшных ядов, устал придумывать всё новые и новые проклятья, устал смотреть на то, как они действуют на разных животных, устал притворяться самым обычным человеком, устал подавлять свои оборотничьи порывы и инстинкты, устал общаться с опостылевшими ему людьми, устал выдавливать из себя дежурную улыбку, которую, впрочем, к счастью, все расценивали как пожелание всего самого плохого, устал ждать…

Но он подождёт. Константин Райн прекрасно умеет ждать. Он сумел доказать это самому себе. А доказать другим будет куда проще. Самое трудное всегда — убедить самого себя. Убедить, что нельзя действовать сгоряча, что нельзя бросаться в самое пекло тогда, когда даже не знаешь, сможешь ли ты добиться своей цели, что нельзя всегда прислушиваться к своим инстинктам, что нельзя слишком выделяться из толпы… Убедить себя, что любовь к тебе со стороны других людей совершенно невозможна. И верить в это. Верить всем, что ещё осталось от собственного сердца.

— Моя мама говорит… говорила… Говорила, что сказки учат нас тому, как нужно жить, — замечает Мира почти неслышно. — Учат тому, как нужно любить…

Константин совсем забыл, что девчонка находится рядом с ним… Почему-то сейчас вдруг становится её невозможно жалко. Райн прекрасно понимает, что червовая королева чувствует сейчас, после смерти матери. Он и сам через всё это прошёл после гибели Эдуарда. Смешно, что смерть родителей он никогда не воспринимал так тяжело — должно быть, потому, что умерли они слишком рано. Он никогда не воспринимал их смерть так серьёзно, никогда не горевал по ним так сильно, как по старшему брату. Мире было тяжело пережить смерть матери. Константин прекрасно её понимал. Трефовый туз никому бы никогда не пожелал пережить смерти близких людей — он знал, насколько это больно, горько, насколько душа опустошается после этого… Наверное, поэтому ему было так жаль эту Андреас, что он полез тогда в реку за её браслетом, что он оплатил комнату в гостинице и за неё тоже, что он купил ей какую-то странную фарфоровую куклу, которая ей так понравилась… Ему было горько даже думать о том, что кто-то может испытать столь же сильную боль, что и он сам тогда.