Розетта - Эвинг Барбара - Страница 4

— О, папа, — прошептала Роза, сама не своя от счастья, — расскажи мне о Розетте!

Отец вздохнул, но остался невозмутим.

— Конечно, прошло уже много-много лет. Тогда там проживало немного иностранцев, и они были в диковинку для местных жителей. Египтяне — дружелюбный народ. Они много смеялись, кричали и размахивали руками. С нами они были очень щедры. Розетта тогда была небольшим портовым городком возле устья реки Нил. Нил пересекает весь Египет и течет дальше в Африку. — В атласе он показал, где находится Египет, Розетта и Нил. — Помню, там были замечательные мечети. Так они называют свои храмы. Везде росли фруктовые деревья. Водяные мельницы забирали из реки воду для орошения полей. Женщины прятали свои лица под платками. Но, — добавил он медленно, — не свои прекрасные глаза. — Он снова умолк. У Розы были сотни вопросов, но она не осмелилась их задавать. Она каким-то образом поняла, что необходимо подождать. А отец, словно устремив свой взор на берега Нила, продолжил: — Одним жарким ранним утром в Розетте я увидел на берегу каких-то арабов в длинных одеждах и тюрбанах. Они мололи кофейные зерна в большой каменной ступе, ловко орудуя увесистыми каменными пестами.

— Что такое пест?

— Пест похож на большую гирю с длинной ручкой. Возле ступы, скрестив ноги, сидел старик и пел странную песню, что-то… отличное… от нашей музыки. — Розе показалось, что она слышит эту песню. — Арабы с пестами находились на возвышении над берегом, и я снизу смотрел, как они мелют кофейные зерна. И тут внезапно… казалось, она возникла из ниоткуда… я увидел, как маленькая коричневая рука проникает в ступу сквозь отверстие в ее стенке. Естественно, я испугался, что ее немедленно раздавят тяжелыми пестами. Но неожиданно старик араб запел громче, и песты тут же подняли. А маленькая рука не пострадала. В жизни не был так удивлен! Маленький мальчик должен был перемешать молотый кофе и отодвинуть зерна. И когда старик запел громко, мужчины убрали песты. А когда он снова стал петь тише, мужчины поняли, что мальчик уже убрал руку и они могут продолжать молоть зерна.

Роза ждала, потрясенная рассказом отца.

— Голос поющего араба проникает в твои сны, когда ты вдалеке от дома. И прекрасные глаза женщин. И шум водяных мельниц, их скрип, когда буйволы с завязанными глазами ходят по кругу. — Наконец он вернулся на Брук-стрит, к дочери Розе. — И я увидел эти письмена, иероглифы, собственными глазами, Рози. Но культура Древнего Египта была забыта уже тысячи лет назад, а стелы и статуи лежали в песке и постепенно рассыпались, покрытые надписями, значение которых никто и нигде уже не знал.

— А это… первые письмена во всем мире?

— Возможно, да. Все-все, что мы видели, было таким древним… образ жизни, разрушенные статуи, сама земля. Я почти почувствовал, — он попытался найти слова, — словно оказался в Библии.

Но Роза не поняла.

— Почему дамы прятали лица?

— Таков обычай.

— Почему?

— Другие люди живут не так, как мы, дорогая. Мы не единственный народ в мире.

— А зачем завязывать буйволам глаза? Это тоже такой обычай?

— Буйволам завязывали глаза, чтобы у них не закружилась голова. Они целыми днями ходили по кругу. Так они приводили в движение водяную мельницу, чтобы вода попала на поля, а колесо мельницы, медленно поворачиваясь, потрескивало и пело.

— Папа, может, мы поедем в Розетту как-нибудь? В город с моим именем? — Она затаила дыхание в ожидании ответа.

— Может быть, дорогая, — ответил он. — Возможно, в один прекрасный день. — И он снова вздохнул, но этот вздох, казалось, раздался издалека. — Он находится неблизко и очень сильно отличается от наших мест. Но… — и он улыбнулся ей, — кто знает, что нам уготовано судьбой? Возможно, однажды мы поедем в Розетту, если мечте суждено сбыться.

Она была слишком маленькой и не понимала, что он имел в виду не только ее мечту. А адмирал, всегда такой аккуратный с документами, позволил ей нарисовать маленькую розочку на карте, ее знак, там, где находится Розетта, где река встречается с морем.

— Папа, — наконец сказала Роза, — но ведь эти надписи сделал человек, даже если они сейчас испорчены. На тех камнях и вещах — всего лишь записи, вроде тех, что я делаю в дневнике. Описание жизни.

— Да, но ключ к ним утерян, — ответил отец.

Отец и его соратники в голубых мундирах всегда были в море. Пока он отсутствовал, его жена и мать Фанни водили дочерей, а иногда и старшего брата Фанни в парки развлечений, новые галереи, библиотеки, концертные залы, которые открывались по всему Лондону; однажды даже в новый цирк, где животные делали удивительные трюки, а мужчины и женщины ходили по канатам высоко в небе. Последней модой были акробаты. Для детей самой любимой из всех забав в Воксхолл-гарденз, кроме оркестров, фейерверков и фокусников, стали «поющие акробаты» — очаровательные леди в искрящихся шарфах, которые скользили по веревкам или столбам и пели «Где бы ты ни шел» мистера Генделя (любимца детей, поскольку мистер Гендель когда-то жил на Брук-стрит) или последние песни мистера Шуберта. «Поющие акробаты» пели, вися на канате вверх ногами (детям запрещалось повторять подобные трюки дома). Иногда семья ездила в Гринвич, чтобы поглядеть на Обсерваторию, и кузины кубарем скатывались с холма Гринвич-хилл, смеясь, с ног до головы покрытые травой.

Брук-стрит поражала всех детей, и причиной тому был не только мистер Гендель. Дети, даже самые маленькие, бывало, становились на колени перед большими окнами адмиральского дома; они смотрели, как мимо проносятся лошади, коляски и люди — дельцы, торговцы, разносчики. Однажды они очень удивились, увидев, как нищий быстро убегает, забыв о костылях. Ночью их убаюкивал звук проезжающих карет, громкое пение мужчин, которые возвращались домой из пивных и таверн, либо резкие окрики караульных. Фанни разговаривала со своим дорогим другом — Господом — и просила его присмотреть за нищими и уличными торговцами, найти для них приют на ночь.

Однажды девочек привезли в доки, и они даже попали на борт корабля Ост-Индской компании, где наблюдали, как отец Фанни подписывает бумаги. Они с благоговейным трепетом пили чай, который подавали индийские джентльмены с тюрбанами на головах. В воздухе витал аромат перца и корицы, который смешивался с запахом Темзы. Девочкам довелось увидеть огромных крыс. Все эти события Роза записывала в новый дневник.

Когда Фанни с братом и сестрами уехали назад на Бейкер-стрит, Роза заскучала и снова спросила мать, не могут ли они завести еще детей.

— Это невозможно, — печально ответила мать.

— У меня все равно будет много детей, — заявила Роза, постукивая ножкой по стулу и прислушиваясь к тишине, царившей в пустом доме. В комнате матери стояла кушетка с четырьмя небольшими подушечками. Роза выстроила их вдоль стены под окном и прочла им сказку о принцессе Розетте и Короле павлинов, а также о Робинзоне Крузо. Подушечки получили имена: Маргарет, Элизабет, Энджел и Монтегью. Иногда Энджел сопровождала Розу и мать в восхитительные лавки на Бонд-стрит, а еще Роза потихоньку делилась с ней секретами.

Когда адмирал возвращался из плавания, они с братом, отцом Фанни, уезжали за границу — в Германию, Испанию, Италию. Адмирал считал, что детям путешествия пойдут на пользу, они лучше узнают другие народы и немного познакомятся с искусством. (Отец Фанни с радостью соглашался на это, если в конце дня их ждала обильная трапеза и вино.)

Чаще всего они ездили во Францию. Роза и Фанни любили эту страну больше всех. Они без умолку твердили друг другу: «La belle France»[3]. Они радостно повторяли, что осталось три, потом два, потом один день до их очередной поездки в la belle France. Девочки приходили в неописуемый восторг, когда путешествие к морю наконец начиналось. Франция — это изящные женщины и бульвары, река Сена и мост Пон-Неф, звучащий повсюду французский язык. Роза с одинаковым восторгом глядела на великолепные наряды и великолепные соборы, все записывая в дневник. Фанни, более серьезная девочка, чем ее кузина, читала альманахи и стихотворения, размышляя о смысле жизни даже в Париже, даже в окружении меньших сестер, цепляющихся за руки или платье. «Фанни у нас задумчивая», — говорили взрослые. На маленьком, упрямом, покрытом веснушками личике Фанни часто отражалась напряженная работа мысли. Она пыталась понять смысл жизни, но благодаря Богу, с которым она была знакома лично, не для себя, а ради мира, в котором она жила. Для Розы, с другой стороны, Бог был чем-то милым, незаметно присутствующим рядом. Когда Роза отвлекалась от своей joie de vivre[4], то ее воображение захватывало значение слов, а не жизни.