Т. 4. Сибирь. Роман - Марков Георгий Мокеевич - Страница 112

Не выпуская пачки с махоркой, Николка отсыпал по щепотке Егорше и его жене. Егорша заложил табак за губу, а женщина завязала его в уголочек платка, которым была повязана ее круглая, в черно-смолевых волосах голова.

Осчастливив табаком родственников, Николка очистил трубку от черемухового пепла, набил ее махоркой и закурил, чмокая толстыми губами о чубук трубки.

— Ы-ых, шибко хорошо! — повторил он, с благодарностью поглядывая на Ефима…

Спали тут же, возле костра, на тех местах, на которых каждого захватила ночь. Акимов спал плохо. Ни подушек, ни их подобия из сена или соломы тут не было. Акимов положил под голову полено, но шея быстро затекла, и он то и дело поворачивался с боку на бок. Открывая глаза, в течение всей ночи Акимов видел одну и ту же картину: Николка лежит на спине в отблеске пламени. Трубка торчит изо рта. Зубы его стиснуты. На щеках выступили желваки, лицо сморщилось от какого-то прямо-таки нечеловеческого напряжения.

Но в пути Николка оказался не просто бедовым парнем, а неистощимым таежным бесенком. Акимов то ругал его, то восхищался им.

Вышли затемно. Сумрак стоял неподвижной стеной. Очертания деревьев угадывались по серебристой оторочке, сотканной морозом и снегом, выпавшим еще с вечера. Темными и бездонными, как омуты, казались лога, из которых наносило сыростью незамерзших ручьев и тонким звоном катящейся через коряги воды.

Шли ровно и неторопливо лишь до рассвета. Как только мгла рассеялась и на небе погасли тусклые звезды, Николка остановился.

— Ну чё, паря Гаврюха, немножко бежать будем? — спросил Николка, хитрыми узенькими глазками осматривая Акимова с ног до головы.

— А как ты, Николка, сам-то думаешь? — не подозревая ничего плохого, ответил Акимов.

— Бежать, паря, надо. Ночевать домой пойду.

— Ну где же ты успеешь? Егорша сказал, что тут до Степахиной гривы верст тридцать будет. Туда-назад — уже шестьдесят получается. Нет, тебе не поспеть.

— Нельзя не поспеть. Завтра гонять сохатого будем, мясо добывать будем.

— Раз так, давай попробуем бежать. Буду держаться твоего следа, — согласился наконец Акимов.

Николка спрятал трубку в карман, заткнул полы шубенки за опояску, надвинул мохнатую собачью шапку до бровей и, крикнув «Ы-ы-ых!», заскользил по снегу с легкостью летящей птицы.

Акимов понял, что медлить ему нельзя ни одной секунды. Он чуть натянул веревочные поводки своих лыж и кинулся вслед за Николкой. Спина мальчишки с посконным мешком на пояснице и ружьем на плеча замелькала между деревьев, появляясь и исчезая с такой быстротой, что Акимов едва успевал фиксировать направление его бега.

Пока бежали лесом, Акимов кое-как успевал еще за Николкой. Но вот впереди показалась продолговатая, похожая на рукав долина. Вероятно, это было таежное озеро, закованное льдом и засыпанное снегом. И тут Николка помчался с такой быстротой, что позади него поднялось облако снежной пороши, скрывшее его с головой.

— Ах, чертенок, что он делает! — с восхищением воскликнул Акимов, любивший тоже хорошие пробежки на лыжах. Азарт охватил Ивана, и он бросился догонять Николку, решив во что бы то ни стало на этой равнине настигнуть его. Но как только Акимов стал приближаться к Николке, тот поднажал с такой силой, что через несколько минут его и след простыл. Заснеженное озеро кончилось, и потянулся снова смешанный лес. Николка затерялся в зарослях, и теперь Акимов не пытался уже спрямлять его след, опасаясь сбиться с пути в чащобе.

Акимов так и не настиг Николку. Он догнал его только на привале. Мальчишка сидел на изогнутой дугой березе и жевал лепешку. Он скинул шапку, и мокрая лохматая голова его была окутана паром.

— Ну, брат, и бегун же ты! И как только у тебя на такую скорость ног хватает? А шапку надень — остудишься! — присаживаясь рядом с Николкой на березу, сказал Акимов.

— Ты чё, паря? Зачем остудишься? Потом опять бежать будем, опять пот глаза будет застить. — Николка доел лепешку, вытащил трубку, плотно утрамбовал ее Ефимовым табаком и задымил, выпуская длинные волнообразные струи дыма. Акимов искоса посматривал на Николку и чувствовал, в каком блаженстве находится душа юного таежника. Кругом тихий лес с клочьями ослепительно-белого снега на сучьях, светит, радуясь, солнце, блестит небо в золотых потеках, кругом тайга, ширь, безлюдье, понятное и подвластное ему, Николке, одному, сильному и упорному, как водопад на перекате, и быстрому, как молния. В зубах трубка, и ноздри щекочет дымок неподдельного, настоящего табака. А рядом русский парень, который хвалит его за быстроту ног. Парень бежит, чудак, отсюда, из таких мест, желаннее которых нету на этом свете… Бежит, чтоб где-то там, неведомо где, сделать царю чик-чирик… царю, имя которого приезжий из Парабели поп зачем-то дал ему, тунгусскому мальчишке, да еще взял за это с отца связку белок и колонков.

— Чё, паря, побежим? — спросил Николка, вновь пряча трубку в карман стеганых штанов и нахлобучивая шапку до бровей.

Акимов уже отдохнул, подсохли его лоб и щеки, а на бороде, взмокшей от пота, повисли ледяные сосульки.

— Побежали, Николка! — Акимов поспешил встать на лыжи.

— Ы-ы-ых! — крикнул Николка, и из-под лыж взвились тугие, спиралеобразные столбики вихря,

«Ах, ловок, бесенок! Ах, как идет! Ой-ой, как он жмет под уклон!» — стараясь не отставать от Николки, бормотал себе под нос Акимов.

Но в одно из мгновений этой пробежки произошло такое, что Акимов с силой притормозил лыжи, чтоб понять, что же все-таки случилось.

Николка бежал впереди Акимова на расстоянии примерно ста саженей. Сквозь снежную порошу, поднятую лыжами тунгусенка, он видел его спину с мешком и мелькавший наподобие мачты ствол ружья. Вдруг Николка вышел на чистое место, деревья как бы расступились перед ним, и Акимов увидел это невообразимое происшествие собственными глазами: Николка исчез, был на виду — и исчез бесследно.

Подойдя к месту исчезновения мальчишки, Акимов глазам своим не поверил. В трех шагах от него берег лога круто обрывался, а за обрывом простиралась поляна, похожая на то продолговатое, озеро, которое они миновали в начале пути. Обрыв был прикрыт березками, которые под воздействием ветров так сильно наклонились, что, не будь тут пустоты, они лежали бы прямо на земле. Прикрытые сверху снегом березки вполне можно было принять за обычную твердь. Возможно, Николка и принял их за твердь. Разгоряченный стремительным бегом, он мог и не заметить обрыва. А может быть, и заметил, но рискнул прыгнуть, не ища отлогого спуска, не теряя времени на его поиски.

Увидев на краю обрыва остановившегося в полной растерянности Акимова, Николай засмеялся, вызывая того повторить прыжок.

— Прыгай, Гаврюха! Тут мягко!

Но, прикинув высоту обрыва, Акимов повернул в сторону и съехал вниз, оставляя за собой извилистый след.

— А если б лыжа у тебя сломалась? Или ты зашибся бы?! Разве можно так?! — заговорил Акимов, сердито посматривая на мальчишку.

— Ты чё, паря? Зачем она сломается? — Николка заливался звонким смехом.

Акимов заразился его веселостью и, взглянув на повисшие березки, с которых совершил прыжок Николка, подумал: «Вот бесшабашная головушка! Ни страха, ни осторожности… А все-таки молодчага».

Они закурили. Акимов предложил Николке набить трубку его табаком. Незадолго до побега из Нарыма Акимов получил посылку из Петрограда от друзей. Где-то расстарались табачку высшего сорта: ароматного, легкого, чуть кружащего голову. Однако Николке табак Акимова не понравился. Откурив немного трубку, он набил ее махоркой и посасывал чубук с нескрываемым удовольствием.

— А не сбились ли мы, Николка, с пути? — спросил Акимов, убедившись уже, что хоть мальчишка и храбрый и ловкий, но вместе с тем и легкомысленный, как все мальчишки на земле, и проверить его не мешает.

— Зачем сбились? Идем, паря, прямо, прямо. Тут завяжи мне глаза, я Степахину гриву найду. Побежим сейчас немножко, а потом обед промышлять будем, — объяснил Николка.