Т. 4. Сибирь. Роман - Марков Георгий Мокеевич - Страница 57

— Бойкое, шумное село, Степан Димитрич! — отвечает Катя и только сейчас замечает, что один глаз у охотника с синеватым отливом, а другой с коричневым. Катя еще не знает, что Степана в Лукьяновке по-уличному зовут Разноглазым и удачи его в тайге объясняют этим же. «У него и зенки-то сотворены по-особому. Светлый видит днем, а темный — по ночам. Попробуй за ним угонись», — слышит Катя бабий голос, доносящийся из толпы, которая провожает Степана с артелью далеко за мост.

Толпа наконец отстает. Степан возвращается к начатому разговору:

— До войны-то шибко веселый праздник был у нас в этот день. С утра охотников встречают, днем бега на конях, стрельба по целям, а вечером гульба. Нонче не то. Третий год, как присмирел народец. Изнурился. Поредел. Что там, Маша, в газетах-то пишут? Скоро, нет ли замирение выйдет? А писем оттуда все нет?

Маша идет рядом с отцом. Она знает его характер: как бы ни было туго в жизни, рук перед бедой не поднимай, живи с упорством, не выставляй свои слабинки напоказ другим. Тоска по старшему сыну грызет его, не раз втайне ронял он по нем скупые слезы. Но никто не ведает об этом. Даже жена.

— Оттуда, от братка, по-прежнему нету никаких вестей, папаня, — говорит Маша, интуитивно угадывая, что отец прежде всего ждет ответа на свой последний вопрос. — Ну, а насчет войны расскажем тебе. Вон Катя объяснит, да и газетку привезли, почитаешь сам…

— Стало быть, заодно с моей дочкой? Тоже в типографии? — Степан косит разноцветными глазами на Катю, обветренное лицо его становится приветливым.

— Заодно, Степан Димитрич.

Катя переглядывается с Машей, и обе они понимают, что в ее ответ вложен более широкий смысл, чем это представляет себе охотник. Но, опасаясь, чтоб Степан не вздумал развивать эту тему, Катя опережает его:

— Мне удивительно, Степан Димитрич, что охотники не скрывают своей добычи, показывают всем. Уж как-то принято у людей прятать свои достатки, — говорит она.

— Повелось так, Катя, со старых времен. От прадедов пошло. А повелось потому, что охота требовала прежде удали. По добыче удаль определяли. А люди удаль ценят, чтоб не опуститься в трусость, не обрасти плесенью…

— А разве теперь, Степан Димитрич, охота не требует удали?

— Требует, а все-таки меньше, чем прежде. Огнестрельные ружья сильного и точного боя появились. А ведь в старину с рогатиной и топором в тайгу ходили…

— Интересно, — загорается от любопытства Катя. У нее в уме уже рой вопросов. История и экономика — ее страсть. Каждый жизненный факт она готова повернуть и так и этак, чтоб проследить через него ход истории, обнаружить в нем тетивину, которой он связан с прошлым. И тут же прибросить на бумажке, во что все это обходилось людям, какие выгоды таило то или иное дело, как оно поворачивало все колесо жизни…

— Сколько населения, Степан Димитрич, занимается промыслом? — спрашивает Катя.

Степан взглядывает на девушку. Уж очень напоминает она ссыльных революционеров! Те, бывало, как поселятся в доме, перво-наперво начинают расспросы…

— Промыслы бывают разные, Катя. Добычей кедрового ореха занимаются все жители таежных деревень. Выезжают даже из городов.

— Прибыльное дело?

— Прибыльное и сезонное. За две недели шишкобоя иные семьи, если урожайно, зарабатывают больше, чем за год в хозяйстве. Недаром орех называют чистыми деньгами.

— Так… И потом, какие еще промыслы, Степан Димитрич, особенно развиты? — поторапливает Катя.

— Пушной промысел. Тут уж не все. Из ста дворов от силы десять охотничьи…

— Почему? Разве не прибыльно?

— Прибыльно, кто горазд. И потом, в сезон не укладывается. Одним словом, с хозяйством невпопад. И риск есть. По хозяйству упустишь и так останешься на бобах. Расчет многих останавливает.

— Значит, идут на промысел только те, кто уверен?

— Иные потому, что уверены, а иные оттого, что податься некуда.

— Ну и, конечно, расположение к этому занятию, любовь к тайге — тоже не последнее дело. Правда, Степан Димитрич?

— Уж это беспременно. Который любит тайгу, а который боится ее. По-разному они о ней думают.

Пока шли к лукьяновскому дому, Катя многое узнала об экономике охотничьего промысла: сколько примерно приходится в среднем на одного охотника добычи? По каким ценам сбывают охотники пушнину купцам и скупщикам? Чем вызваны отливы и приливы поголовья зверей в разных районах тайги? Сколько тратит охотник из своих средств на покупку ружейного припаса и ловушек?

Степан обо всем этом рассказывал с увлечением и откровенно, часто для наглядности, как пример, называл себя.

— Сказать короче, — с усмешкой заключил он, — охотников-богачей не знаю. И потому-то таить им достатки не приходится. Иной год добудешь хорошо, иной — плохо. А только все равно ты пролетарий, рабочий, ты кормишь себя и свою семью ружьем, трудом своих рук. Если у тебя есть изба, конь, корова, то это потому, что ты еще и крестьянин и у семьи твоей должно быть и дело и пропитанье…

Катя вслушивалась в говор Степана. Не знай она, что Лукьянов — крестьянин, таежный человек, можно было этому не поверить. Говорил Степан правильно, по-городскому точно, легко обращался с книжными словами. Чувствовалось, что он не только хорошо грамотный, начитанный, но и думающий человек. «Не прошло, вероятно, бесследно его общение с политическими ссыльными, да и знакомство с профессором Лихачевым и Ваней Акимовым тоже, возможно, оставило свой след», — думала Катя. Ее все больше и больше занимала история снимка. Но спросить, когда и где Степан Димитрич путешествовал с профессором, как у него появился снимок, который висел на почетном месте в доме Лукьяновых, означало бы полную расконспирацию и могло принести самые неожиданные последствия в будущем. «Спокойно, Катерина, не спеши. Обо всем нужно узнать, не выдавая себя», — как бы слышался ей голос брата, который немало потратил усилий, чтоб обучить ее конспирации.

Выводок Степана редел с каждой минутой. Парни, сопровождаемые родными, сворачивали к своим домам и исчезали во дворах. Дольше всех шагал вслед за Степаном конопатый Спиридон с мешком за спиной. Но и он вскоре отстал, скинув мешок и передав его Степану.

Возле дома Лукьяновых Степана и девушек встретила Татьяна Никаноровна. Она стояла около ворот в пимах, длинной шубе, закутанная в шаль, и, прислонив ладонь к глазам, щурилась от лучей солнца. Когда до Степана осталось несколько шагов, она кинулась навстречу мужу, обняла его и заплакала, приговаривая:

— Степушка, нету покоя мне, недоброе чует ретивое…

Степан не отстранился от жены, не сконфузился от ее порыва. Сбросив с плеча мешок с пушниной, положил руку на спину Татьяны Никаноровны, принялся успокаивать ее:

— Не печалься, мать. Не у одних нас такая беда. Будет же конец и у этого лихолетья.

С минуту они стояли молча. Маша смотрела на родителей покрасневшими глазами. На веках блестели слезинки. Грусть и Катю схватила за сердце. Она без объяснений поняла, что происходило здесь. Судьба старшего сына Лукьяновых и ее взволновала, будто был он ей родным или близким.

— Веди, мать, в дом. Веди нас, — спокойно сказал Степан и бережно повернул жену лицом к воротам.

Маша подняла мешок с пушниной, закинула его за спину, поторопилась за матерью.

Степан оглянулся, махнул рукой:

— Не отставай, Катя! Не отставай!

Глава четвертая

Старая, осевшая на один угол изба знахарки Матрены Илюхиной освещена и натоплена. Парни еще днем натаскали дров, выпросили у лавочника две лампы с керосином, притащили из лесу пахучих пихтовых веток. Девчата прибрали в избе, выскоблили полы, вымыли лавки. Помолодела ветхая, запущенная изба. В прогнивший по углам пол тянет свежестью, в окнах зияют дыры, но железная печка раскалена, пышет теплом. В избе душновато и от жаркой печки, и в особенности от разгоряченных тел парней и девок.

Изба переполнена, лавки забиты, у двери и по углам жмутся те, кому не хватило места. С большим трудом Тимофей Чернов удерживает круг на середине избы. Без круга вечерка не вечерка. Надо дать волю танцорам, плясунам, исполнить разок-другой «барыню», кадриль, разыграть фантики. Да мало ли что полагается проделать на вечерке! Не зря столько было хлопот и сборов. К тому же и расходы потребовались. За избу плати, за лампы с керосином — тоже, гармонист и тот потребовал платы. Свои гармонисты перевелись — война никому не дает пощады. Пришлось ехать на Лукьяновские хутора, упрашивать колченогого Фильку Петухова — гармониста отменного, оставшегося на всю округу в единственном числе. Тот заломил плату, потребовал привезти его, а потом доставить на хутора, как барина или сановитого слугу его величества.