Т. 4. Сибирь. Роман - Марков Георгий Мокеевич - Страница 77

— Ты не темный, Петя, нет, нет! Ты верный товарищ! Дай я тебя обниму на прощанье! — Катя прижалась к Петьке, похлопала его по спине. Потом обняла старуху. — Недаром, Степанида Семеновна, прозвали вас Мамикой. Спасибо за приют, за ласку, за науку! Вечно вас буду помнить!

Старуха всхлипнула, сунула Кате в руки ломоть хлеба.

— Положи, дочка, за пазуху. В дороге подкрепишься.

Едва спустились с крыльца, снежный смерч ударил Катю в лицо. Из глаз посыпались зелено-фиолетовые искры. Катя сжалась, присела, ждала нового удара.

— Прикрой глаза шалью, барышня, — посоветовал Петька. Катя стянула платок к носу, однако новый порыв вихря так секанул ее по щекам, что ей показалось, будто брызнула из них кровь.

— Рукой, барышня, прикрывайся. Вот так. — Петька прикрыл лицо рукавицей. Третий удар вихря Катя упредила: Петькины советы помогали.

Они перебежали улицу, по узкому проулку спустились к речке, закованной в лед, пошли вдоль высокого яра. Берег надежно защищал их от ударов ветра. Вскоре впереди показалась темная полоса леса. От его непроницаемой загадочности у Кати заныло сердце.

— Ну, барышня, конец страданиям — лес начинается. Там и в бурю спокойствие, — оглянувшись, сказал Петька. Он словно почувствовал состояние Кати, ее острую неприязнь к этой темной стене, чужой и грозной.

Возможно, Катя и поверила бы Петьке, чтобы хоть капельку сбавить то напряжение, которое, как в тисках, сжимало ее сейчас всю — с ног до головы, но только парень умолк, где-то неподалеку раздался жуткий треск, и земля содрогнулась от грохота.

— Ого, как выламывает, холера ее возьми! — выругался Петька, а Катя от испуга на несколько секунд остановилась, замирая.

— Не трусь, барышня, дядя Степан проведет тебя как по плотуару, — щегольнул Петька своими познаниями.

А Лукьянов уже ждал их. Он на полшага отделился от толстой сосны, сказал:

— Катя — ко мне, а ты, Петро, поворачивай назад! И смотри в оба!

— Не сумлевайся, дядя Степан! — крикнул Петька и вместе с порывом ветра исчез из глаз в облаке снега.

— Вставай, Катя, на снегоступы. Я покажу, что к чему, — сказал Лукьянов, вытаскивая откуда-то из тальникового куста лыжи. Катя приняла их и удивилась тому, что они были совсем непохожими на те финские, на которых каталась когда-то. Те лыжи были длинные, узкие, с подстилками и креплениями. Эти, наоборот, оказались короткими, широкими. К тому же они были обшиты жестким мехом.

— На таких я не ходила, Степан Димитрич, — виновато сказала Катя, ощупывая легкие, гибкие лыжи, с ремнями на середине и с веревочками, тянувшимися от передней кромки.

— На других тут не пойдешь, а не идти нельзя. Поставь вот сюда ноги. Я ремнями их обвяжу…

Кате показалось, что в голосе Лукьянова прозвучал упрек. Она поспешила встать ка лыжи, сказала:

— Постараюсь, может быть, и сумею.

— Не боги горшки обжигают, — утешил ее Лукьянов и принялся за дело. Завязывая ремни, он рассказал, как легче двигаться на этих лыжах. Потом на минуту исчез за кустом и вышел оттуда также на лыжах.

Они пошли. В вихрях снега Лукьянов то скрывался совсем, будто проваливался в преисподнюю, то возникал на расстоянии вытянутой руки. Хотя лыжи были совсем иными, старый опыт пригодился. Катя на первой же версте пути приноровилась к ним. Лыжи не скользили назад: ворс меховой обшивки взъерошивался и тормозил. Особенно это помогало при подъеме на взлобки. Оттого, что лыжи были широкими, они хорошо держали на снегу, не тонули. Быстро поняла Катя и другие преимущества лукьяновских лыж. Будь они длинными, им невозможно было бы маневрировать в таежной чаще.

Раза два концами лыж Катя въехала под валежник и тут же поняла свою оплошность: необходимо натягивать веревочки. При натяжении носы лыж вздымаются, и мелкий валежник не преграждает пути. Поняла Катя и другое: веревки помогают удерживать равновесие, вносят в движение ритмичность.

Местами Лукьянов прибавлял скорость, и Катя едва успевала за ним, но после такой пробежки он давал большую передышку, и она успевала отдохнуть. Катя не могла знать тогда, что знал Лукьянов. Лес не был повсюду одинаковым. В отдельных местах он рос на супесках, корни деревьев здесь обычно простирались по поверхности и при ударах вихрей легко обнажались. Лукьянов опасался и за себя и за Катю. В ночном сумраке, в непроглядном месиве снега легко попасть под дерево, сокрушенное ветром. Тайга то и дело оглашалась треском. Лукьянов спешил пройти наиболее опасные участки как можно быстрее. Катя следовала за ним по его лыжне, и это облегчало ей путь. Она заботилась только об одном: не отстать, не потерять из виду своего проводника. Ее лыжи скользили по лыжне как-то сами, без особых усилий, и Катя ни разу не уклонилась в сторону.

В логу, в затишке, Лукьянов остановился, поправил ружье, висевшее за спиной.

— Ну, Катя, считай, что мы у цели. До Окентия не больше двух верст. А ходишь ты хорошо. Даже не ожидал. Уморилась, нет? — Лукьянов вынул кисет, начал набивать трубку, которая всегда была при нем — про запас. В такой ветер не так-то легко завернуть цигарку, хотя он и предпочитал этот способ курения.

— А сколько же мы прошли, Степан Димитрич? — спросила Катя, вдруг почувствовав страшную усталость.

— До этого лога от села пять верст, я считаю. А по дороге, кружным путем, до Окентия от Лукьяновки пятнадцать верст.

— Так мы спрямили?! — удивилась Катя, про себя подумав: «Ну, на две-то версты у меня сил хватит, а вот если б пришлось идти дальше, опозорилась бы!»

Остановку Лукьянов не стал затягивать, курнул трубку, объяснил:

— Затемно надо в село мне вернуться. Пойдем дальше.

Катя с трудом двинула ногами. Они подламывались в коленях, дрожали икры. «Шагай, шагай, теперь уже недалеко!» — мысленно подбодрила себя Катя. Сил сразу как-то прибавилось, она заскользила вслед за Лукьяновым.

Здесь, в логу, был словно другой свет. Ветер свистел где-то над головой, и снежные вихри проносились по оголенным ребрам лога. Идти было легко, и Катя удивилась, когда Лукьянов, круто вывернув свои лыжи, сказал:

— Ну, вот он и Окентий Свободный. Стучать сейчас будем.

В двадцати шагах от себя в окружении молодых пихт, запорошенных снегом, Катя увидела избу с двумя окнами. Вокруг избы не было не только двора, но даже изгороди. Не было амбаров. Не облаяли пришельцев и собаки. Лес сумрачный, небо непроглядное, земля промерзшая, и ни единого живого звука…

Лукьянов кулаком забарабанил в окно. Переждал немножко и снова принялся стучать.

— Ишь ведь как заспался Окентий! Ни ответа, ни привета, — бормотал он, продолжая дубасить по раме.

— Эй, кто там?! Заходи, изба не закрыта, — послышался голос издали.

— Здорово, Окентий! Это я, Степан Лукьянов. Идем, Катя, очнулся наконец хозяин.

Лукьянов и Катя сняли лыжи, обогнули избу и остановились возле двери, не решаясь войти.

— Куда ж он девался? Не то в избу вернулся, не то куда-то ушел, — вслух рассуждал Лукьянов.

— Входи, Степан, входи. — Окентий на руках нес охапку дров от поленницы, белевшей между двух больших елей. Лукьянов посторонился, открыл дверь, пропустил хозяина вперед.

Когда Окентий зажег жировик, Катя осмотрела избу и самого Окентия. Изба была просторная, рубленная из круглых бревен. Кроме глинобитной печи, стола с лавкой, маленькой железной печки, вынесенной на самую середину избы, ничего здесь не было. Правда, по стенам избы, особенно в углах, висели метелки какой-то травы.

Видать, хозяин не жалел дров. Тянуло теплом и от большой печи, гудела и маленькая печка, постреливали еловые обрубки. Но всего этого Катины глаза коснулись мимолетно, потому что, дойдя до Окентия, остановились на нем.

Кате вспомнились слова Мамики: «Не то вероотступник, богохул, не то блаженный чудак…»

Это был щуплый старик с круглой лохматой головой, непричесанной, редкой бородкой, с морщинистым лицом и носом, выразительным до удивления. Поражала не величина носа, слишком крупного для такого худого, скорее даже испитого лица, а форма его. Начавшись между глаз высоким переносьем, он неожиданно растекался по щекам, становясь приплюснутым. А кончик был вздернут и будто бросал вызов всему окружающему миру. Стоило взглянуть на Окентия, как становилось ясно: этот человек необычный, задира, неуживчивый с другими. Но так ли это было на самом деле, Катя не знала. Окентий скинул полушубок, остался в длинной холщовой рубахе до коленей, в пимах, с напуском широких шаровар, — стал приглашать Лукьянова пройти. Катю он, казалось, не замечал.