Падение (СИ) - Андерсон Альбина - Страница 62

— У тебя сгорят пальцы, как только ты прикоснешься к проволоке. Чем больше ты будешь биться о нее, тем больше гореть. Ты не умрешь, нет…Здесь нет ничего ценнее твоего тела. Отсюда нет выхода пока…

— А если я передумала?

Сероглазая испуганно оглянулась и склонилась к ее уху.

— Тебя отпустят только тогда, когда снизится эстроген. Через лет двадцать…

Тайка была в отчаянии. Для нее не было ничего страшнее, чем отсидеть за решеткой свои лучшие годы. Хорошо бы если этот мерзкий эстроген выпарился из ее тела быстрее.

На следующий день ее вызвали в кабинет. С ней разговаривали очень приветливо. Положили на кушетку, что-то мерили, брали кровь, мазали щеточками. Тайка терпеливо все сносила, но когда инструментами ей полезли вовнутрь, она резко сжала ноги и вскочила с кушетки. Нет уж, так она не договаривалась. Доктор попросил ее лечь. Она отказалась и все пошло как в страшном сне, проснуться от которого нельзя. В комнату вошли несколько мужчин и распяли ее на столе. Она стала лягаться, но ей пристегнули браслетами ноги и руки. И как бы она не рвалась, она ничего не могла сделать. В следующую минуту доктор ввел в нее металлический предмет и она закричала во весь голос. Тогда ей поднесли маску к лицу и она потеряла сознание. Ночью она проснулась от боли в животе, обхватив колени, застонала. Вбивала кулаком кнопку вызова, но никто не шел. Пару дней ее не трогали и держали взаперти. Потом выпустили на прогулку и сероглазая прошептала:

— Будешь драться, сделают еще хуже. Не будет никаких обезболивающих…

— Они не могут насильно держать меня!

Соседка тихо рассмеялась. В ее смехе была такая страшная безнадежность, что Тайка мгновенно поняла, как она попала.

— Будь осторожна, — предупредила ее сероглазая, — а то переведут в S2. Мы в Санаториуме S1 и это рай. В S2 сразу убьют твой мозг, а тело будут убивать очень долго…

Они хотели высосать из нее все, что им было нужно. Для стимуляции яичников ее заставили пить гормоны и ей раздуло шею. Когда она проглотила воду, а таблетку схоронила за щекой, это заметили и на следующий день ей стали делать инъекции. Раз в месяц забирали яйцеклетки. Часть из них криоконсервировали, часть оплодотворяли сперматозоидами мужчин с высокой концентрацией аэрогенов. За деньги детей вынашивали суррогатные матери-скваи, а после рождения малыши попадали в интернаты Братства. Сероглазая рассказала Тайке что так намного эффективнее. У каждой женщины забирают несколько фолликулов в месяц. Часть из них конечно погибает, но три-четыре пригодны для оплодотворения. Это три — четыре эмбриона. Каждая женщина здесь является донором примерно десяти-двенадцати аэродетей, рожденных в один год. Тайке было наплевать на эффективность программы, здесь ей было плохо. Даже дома ей было тяжело усидеть на месте и она постоянно шлялась. Унаследовала это от своего отца, который неделями пропадал в тайге. Да и она сама часто ходила с ним то на рубку, то на охоту. В колонии, когда сидела за кражу, она чуть не сдохла. Стояла у забора и мечтала о свободе. Знай она тогда что так легко можно было через него перемахнуть. Залезть на крышу столовой, опрокинуться на спину вниз и только бы ее и видели. И вот теперь она опять взаперти, только за большие деньги. Двадцать четыре миллиона не стоили ее молодой жизни.

После многих просьб и скандалов ее наконец отвели к директору Санаториума. У нее был плохой английский и русская девушка помогала переводить. Тайке объяснили, что сделать уже ничего нельзя. Подписав контракт она должна находится здесь до истечения его срока.

— Вот суки! — сказала Тайка и обернулась к Сероглазой.

Та промолчала. Тайку прорвало и все, что услышал директор после, тоже осталось непереведенным. Она трясла перед ним указательным пальцем, а так как он ничего не понимал, плевала ему на пиджак. Сероглазую сразу вывели и вместо нее появились двое мужчин, которые схватили Тайку под руки и поволокли к выходу. Она вцепилась зубами в запястье одного из них, но почувствовала страшный удар по голове и потеряла сознание. Очнулась в маленькой камере два на два. Три недели ее держали на воде и варенном турнепсе. Окошко в двери открывалось один раз в день. Спала она без матраса, на прогнившей от сырости доске. Подкладывала туфли под голову и обнимала себя руками, чтобы согреться. Наверное для других это было серьезным испытанием, но Тайка была закаленной и относительно легко перенесла наказание. Осень и зима прошли тихо, сжав зубы она делала все, что от нее требовали. Теперь она все больше молчала, ела за троих и набиралась сил. В середине весны, когда потеплело, она до обморока избила медсестру и забрав магнитную карточку и униформу выбралась на наружную открытую стену. Годы, проведенные в сибирской тайге спасли ей жизнь. Три недели она ела ягоды и лягушек, собирала птичьи яйца. В мае высохшая и черная вышла на трассу, ведущую в Хельсинки.

Она почти добралась до дому, но в Новосибирске ее встретил Когль. На платформе, когда она слезла с подножки, он чуть не вырвал ей горло, а два вежливых парня из ОЭР завели ее в другой поезд, отбывающий в Москву. На второй день она заперлась в туалете. Дверь Когль открыл сразу и потащил Тайку за ногу по длинному проходу. В купе, когда она поднялась и села на лавку, он сказал: Очень сожалею. Они все были очень хорошо воспитаны, делали ей больно и тут же извинялись. В Москве, перед самолетом они заночевали в гостинице. Когль заказал ей ужин в номер, а вежливые парни отсыпались в соседней комнате. Хмуро открыв крышки с тарелок, Когль отодвинул все в ее сторону. Сам он поел в ресторане, пока ее сторожили другие. Тайка улыбнулась и одной большой кучей свалила все себе в тарелку. Когда закончила, подняла руки и сладко потянулась.

— Никаких манер, — заметил на английском Когль.

Но Тайка поняла. Она встала, потянулась еще раз и сказала по русски: Чо гришь-то дядя? Подошла к нему вплотную и нагнувшись быстро поцеловала в губы. Когль схватил ее за руки и вскочил. Реакция у него была мгновенной, но по лицу было видно, что он в замешательстве. Она похотливо прильнула к нему всем телом, и когда он в растерянности отступил назад, так пнула между ног, что он сразу свалился на пол. Пока он корчился у кресла, она выскочила в коридор и по пожарной лестнице сбежала вниз на два этажа. Спускаться в лобби было опасно. Парни умели быстро бегать и прыгать, она это знала. Она сиганула в окно из подсобки для горничных. Падала быстро, от страха не успела перевернуться и обрезала себе кусок бедра о вытяжную трубу. Истекающую кровью ее скрыла лесополоса. Когда через месяц она вошла в дом матери, в сенях на лавке, под сушившимися вениками ее ждал Зигги. Она выпила кружку воды из ведра, сняла с другого края лавки хомут и села рядом.

— Когль тоже здесь? — спросила она потерев шею.

— Вчера его срочно вызвали в Центр. Он так рыдал, что я отдал ему свой носовой платок. Ему не хотелось уезжать, он грезил о встрече с вами.

— Мудак, — сказала Тайка.

— Его можно понять, он только неделю назад стал ходить нормально, не разводя колени, — засмеялся Зигги. — Ну что, Таисья? Рассиживаться некогда, надо ехать, — хлопнул он в ладоши и поднялся.

Худая, изможденная с синими тенями под глазами она насмешливо посмотрела на него.

— Тая, давай по хорошему, — попросил он.

— Давай по хорошему, — согласилась она. — У меня нет ничего, что вам нужно. Ничего! Вам ведь этого нужно? — Она вскочила и выпятила живот. — Ну нате, берите, и не жалуйтесь! Дешево даю!

Она задрала кофту до грудей и спустила вниз леггинсы. Внизу живота сиял размашистый, сиреневый шрам. Хирурги в районном центре особо не старались. Тайка сделала полную гистерэктомию, вырезав матку и яичники.

Зигги охнул и вышел. Она пошла в дом, села у окна и через листья герани наблюдала за ним. Вышагивая по двору он долго говорил по телефону. Ее мать загнала во двор корову и Зигги помахал ей рукой, но лицо у него было серьезным. Закончив говорить он быстрыми шагами пошел в избу.