Волчье время (СИ) - Рэйда Линн - Страница 129

Первые дни после ночной поездки Олрис инстинктивно избегал тех мест, где можно было встретить Ингритт, но потом соскучился и понял, что ему необходимо с ней поговорить — не о Драконьем острове, а просто так. Он с удивлением отметил, что, если последние несколько дней он не особо рвался видеться с подругой, то и она почти не появлялась на людях, целыми днями пропадая в лазарете. В Олрисе проснулось любопытство, и однажды вечером — дней через пять после поездки на Драконий остров — он отправился к Ингритт сам.

Неизвестно, как сложился бы их разговор, если бы Олрис постучал, прежде чем заходить, и подождал бы позволения войти — но Олрис был так занят собственными мыслями, что вошел к девушке без всякого предупреждения. К своему удивлению, он обнаружил, что дверь ее комнаты чем-то подперта изнутри. Когда Олрис толкнул ее плечом, створка открылась далеко не сразу — сперва по полу поехало что-то тяжелое — похоже, это был сундук, в котором Ингритт хранила свою одежду и другие вещи, а потом на пол с грохотом упала деревянная скамейка.

Олрис протиснулся в образовавшуюся щель и с интересом заглянул внутрь комнаты. Картина, представшая его глазам, была довольно необычной. Даже при тусклом свете от одной-единственной свечи было заметно, что в комнате царит настоящий погром. Плетеный ящик для хранения лекарств и всяких мелочей, стоявший у стены, был открыт, на узком застеленном топчане были в беспорядке свалены самые разные предметы, а стоявшая возле постели Ингритт пыталась засунуть в старый вещевой мешок свой теплый плащ. Услышав грохот опрокинутой скамейки, она резко выпрямилась и уставилась на дверь. Огонек свечи задрожал, и тень Ингритт заметалась по стене, как пойманная в клетку птица.

Когда девушка узнала Олриса, на ее лице отразилось недовольство и растерянность, но вместе с тем Ингритт как будто бы расслабилось, и Олрис понял, что баррикады у двери предназначались не для него.

— Олрис, прости, но мне сейчас не до гостей. Я занята.

— Я вижу, — согласился Олрис, глядя то на брошенный на кровать плащ, то на холщовый вещевой мешок, который она по-прежнему держала в руках. — Ты что, куда-то собираешься?..

Девушка коротко кивнула.

— Да. У нас закончились пырей, валериана и еще кое-какие травы. Без них отец не может смешивать лекарства, так что я завтра я пойду искать то, чего у нас недостает.

— Какие еще травы! Уже осень, — сказал Олрис, возмущенный тем, что она делает из него дурачка. Но девушка ни капли не смутилась.

— Многие травы нужно собирать именно осенью. Ты удивился бы, если бы знал, как много ценного сейчас можно найти в лесу.

— Ладно, я об этом ничего не знаю, — согласился Олрис. — Но зато я знаю, что ты врешь. Готов поспорить, что ты собираешься куда угодно, только не за травами. Может, расскажешь, что случилось?..

Несколько секунд Ингритт молча смотрела на него. Потом сунула руку в свою торбу, вытащила из нее какой-то небольшой предмет и протянула его Олрису. Тот машинально подставил ладонь, и на нее легла небольшая, но на удивление тяжелая подвеска в виде меленького обоюдоострого топорика. Подвеска была сделана из золота и крепилась к витой золотой цепочке.

— Вот. Это мне подарил Рыжебородый.

Олриc видел у двоих или троих гвардейцев такие же обереги — только сделанные из обычной меди и гораздо менее изящные. Считалось, что подобный талисман приносит обладателю удачу и оберегает его от беды.

— Зачем Рыжебородому дарить тебе подарки?.. — спросил он. И тут же осознал, как глупо было задавать такой вопрос. Но Ингритт все равно ответила.

— Пару недель назад отец сказал Рыжебородому, что, если правильно массировать и растирать его больную ногу, а потом накладывать компрессы, то со временем колено начнет гнуться. Нэйд, конечно, тут же ухватился за эту идею — он ведь понимает, что, если он останется калекой, то король, скорее всего, от него избавится. Но терпеть эти растирания ужасно тяжело. Нэйд всякий раз ругал отца последними словами и во всех подробностях рассказывал ему, что он с ним сделает, если от этого лечения не будет толка. А однажды он его ударил… причем очень сильно, у отца тогда распухла вся левая сторона лица. Тогда я поняла, что дальше так идти не может. Если Мяснику нужно кого-то бить — пусть лучше бьет меня. Мы с отцом долго спорили, но потом он все же позволил мне пойти к Рыжебородому вместо него. Мясник был пьян и вел себя довольно грубо. Мне все время казалось, что он сейчас ударит меня или оттолкнет, но я все равно была рада, что отец остался у себя. После того, как Нэйд его ударил, он и так почти ослеп на левый глаз. Еще недоставало, чтобы что-нибудь подобное произошло опять.

— А ты не боялась, что Рыжебородый может… — Олрис запнулся.

— Изнасиловать меня? — договорила Ингритт удивительно спокойным тоном. — Ну, конечно, я об этом думала.

Она бросила свою торбу на топчан и быстрым, почти незаметным для глаза движением вытащила из-под подушки длинный, тонкий нож.

— Я каждый раз брала его с собой, когда шла к Мяснику. Я решила: если он меня ударит — ничего, переживу. В конце концов, от пары синяков еще никто не умирал. Но если эта пьяная свинья захочет затащить меня в свою постель, то я его убью.

Голос Ингритт по-прежнему звучал спокойно, но по тому, как побелели ее скулы и как сузились и потемнели карие глаза, Олрис почувствовал, что одна мысль о такой ситуации приводит ее в бешеную ярость.

В животе у Олриса похолодело. Он внезапно понял, что Ингритт не шутит — она в самом деле ткнула бы Рыжебородого ножом, то есть сделала то, на что у него самого так никогда и не хватило храбрости. О том, что с Ингритт стало бы потом, Олрису не хотелось даже думать.

— Я так понимаю, он тебя не тронул, — пробормотал он, не зная, что еще сказать. Ингритт слегка расслабилась.

— Нет, он меня не тронул. Да и вообще… когда я начала ходить к нему вместо отца, он стал вести себя гораздо тише. Во всяком случае, когда я пришла к нему третий раз, то он был трезв и даже почти не сквернословил — только скрипел зубами и рычал, как будто его режут по живому.

— Надеюсь, ему было очень больно, — мстительно заметил Олрис.

— Ты даже не представляешь, как, — кивнула Ингритт. — Знаешь, я ведь ненавижу Мясника не меньше твоего. Но когда я смотрела, как он мучается, мне все равно было его немного жаль. Думаю, этот воспалившийся сустав должен болеть просто чудовищно.

— Вот и прекрасно, — мрачно сказал Олрис. — Пусть помучается! Думаешь, он хоть раз кого-нибудь жалел?

Но девушка его уже не слушала.

— …Недели через две я стала замечать, что Нэйд слишком часто оказывается в тех местах, где ему вроде бы незачем быть, и не спускает с меня глаз. Я не трусиха, но когда я вижу, что он за мной наблюдает — мне становится страшно. Я до последнего надеялась, что мне просто мерещится. Но нет. Сегодня днем он подошел ко мне, когда я была во дворе. Сказал, что нога у него теперь болит гораздо меньше, чем раньше, и поэтому он хочет сделать мне подарок. А потом он дал мне этот оберег. Точнее, подошел ко мне вплотную и сам застегнул цепочку у меня на шее, — Ингритт с явным отвращением кивнула на подвеску, которую Олрис продолжал сжимать в руке.

Олрис напрягся. Нэйд иногда делал его матери какие-то подарки — правда, не в пример более скромные, чем тот, который он преподнес Ингритт. Чаще всего в качестве подарка выступал отрез материи на платье или мелочь вроде ленты или наперстка. Но одно Олрис усвоил совершенно точно — в понимании Рыжебородого, любой подобный дар необходимо было отработать.

— А потом?.. — спросил он девушку.

— А потом он ушел, — сухо сказала Ингритт. — Мне кажется, для него почему-то важно, чтобы я пришла к нему сама. И он, видимо, думает, что, если он будет вести себя чуть менее по-скотски, чем обычно, и дарить мне безделушки вроде этой, то так и произойдет. И если я не уберусь отсюда прямо сейчас, пока он еще тешится подобными надеждами — то мне конец.

— Ингритт, это безумие! — страдальчески заметил Олрис. — Думаешь, ты первая, кто пробует сбежать из Марахэна? Вспомни Ролана! Они прочешут лес и все ближайшие деревни, выследят тебя с собаками и привезут назад… В конце концов, отправят за тобой адхаров! Ничего из этого не выйдет.