Дождь в полынной пустоши (СИ) - Федорцов Игорь Владимирович - Страница 65

− Ой! - отскочил Юос, получив длинную резаную рану на подбородке.

− Я постараюсь не больно.

Жестокая затея изуродовать юнца нравилась Жигмону все больше и больше. Барон нанес противнику раны на лоб и на левую щеку. Останутся шрамы. И украшающими их не назовешь.

Юос отступал, но не сдавался. Виконт был не только безнадежно бездарным фехтовальщиком, но и безнадежным упрямцем. Но в данном случае последнее скорее похвально, чем предосудительно.

В темном небе тянулись тяжелые армады облаков. В нечастые разрывы, луна успевала плеснуть желто-ртутного света на ближайшие крыши и макушки деревьев. С южного угла Разъезда Королевских Пикинеров, оседлав ветер, к месту затянувшейся схватки подбиралось жуткое создание.

− Аааа! − непроизвольно вырвалось у Жимона из глотки. Он единственный находился к чудищу лицом.

Большущие глаза порождения ада пристальны и внимательны. В огромной пасти - клыки. С языка на землю, с воем, изливалась огненная слюна.

− Смотрите! - вскинул меч Жигмон, указывая секундантам на приближающегося монстра.

ˮНашел дурака!ˮ - не поддался на уловку Юос и воткнул в замешкавшего противника свой клинок. Позорно! На три пальца! Но напрягся и с усилием протолкнул сталь глубже. До позвоночника.

− Святая Матрона! Спаси и сохрани! - в голос заорали оба секунданта и бросились бежать.

Жимон готов последовать примеру, но в груди немилостиво больно, а ноги сделались соломенными и подломились.

− Мне очень жаль, − ошалело произнес Юос опрокинувшемуся на спину противнику.

На плечо капнул огонь. Юноша испугано задрал голову. Следующая капля выжгла ему глаз....

Сержас считался свободным мастером. Поприще, выбранное им в молодости, людьми осуждалось и законом преследовалось. За все свои проделки он уже полгода разыскивался соглядатаями бейлифа. Человек, обчистивший протоиерейский дом, просто обязан предстать пред строгим судией. По этому пункту у Сержаса противоположное мнение. Но когда, скажите на милость, общество, обремененное имуществом и накоплениями, считалось с чьим-то мнением. Превыше других оно ставило свое, и только свое. Топор или петля Сержасу не грозили. Вор не убийца. Костер тоже. В Господа верует. Но рудники Вьенна столь же вредны для здоровья, как и короткое рандеву с городским палачом. Пожалуй, плаха представлялась более милосердной, нежели житье в сырых шахтах в обнимку с такими же доходягами, как и сам.

Огромная в обхват липа предоставляла вору хорошую возможность оставаться не замеченным. Мимо проходили запоздавшие лавочники, полупьяные подмастерья, разряженные ухажеры. Даже редкие в таком районе драбы! Но спроси кого из них, человека в тени липы они не приметили. И были бы крайне удивлены, укажи им на их неведенье.

Сержас аккуратно выглянул из-за дерева. Свет в доме погас, но он продолжал ждать. По молодости лет, вот так же поторопился и влез в окно в тот самый момент, когда хозяин пристраивался к служанке. Та уж и ноги задрала, допустить до заветной дырки. Крику и визгу до соседнего квартала. А уж побегать пришлось - еле удрал!

Вор еще раз всмотрелся в черные пятна ставней. Не очень то и разглядишь. Бывают такие, задув свет, подолгу глазеют на улицу или небо. Он бы еще понял чокнутых поэтов, черпающих вдохновение в мерцании звезд, но чего глазеть на них простому смертному? А сегодня и стихоплетам невезуха. В выси полно туч, луна в прятках, звезды редкость.

Улица окончательно обезлюдела. Последние прохожие добрались до своих нор и сейчас, в окружении домочадцев, под гвалт и возню детишек, хлебали жидкий кулеш. Или свернули в шинки. Или наведались в бордель. На Углях ни шинков, ни борделей не держат. Сержас, затягивая время, помочился, слушая веселое журчание. Затем приведя себя в порядок, тихо подобрался к ограде. Прислушался. Слушать надо все! Ветер, брех собак, шорохи, скрипы. Еще стоит хорошо принюхаться. Опять же опыт из молодости, когда засаду учуял носом. Страж вонял чесноком не хуже жареного угря в ,,Морской невестеˮ. Легко подпрыгнув, вор зацепился за забор. Стараясь не шуметь, подтянулся. Кожилясь вышел вверх силой. Через забор не перелез, а подобно цирковому акробату прошелся поверху - буквально три четыре шага и перехватился за карниз дома. Теперь труднее. Держась на одних руках, перебрался к углу. Опираясь на водосточный желоб влез повыше, нацеливаясь добраться до слухового окна. Когда собирался юркнуть в узость взломанной рамы, оглянулся. Будто кто под руку толкнул.

Через улицу по над крышами, подгоняемое порывами ветра, оскалив огромную пасть, роняя огненные слюни, к нему (или за ним!?) летело чудовище.

В груди сердце остановило биение. Короткий вздох, перешел в длинный выдох.

− Силуйсяяяяяя! - исторг из себя Сержас и сверзься на сложенные внизу доски. Тот час, в окно высунулись обитатели, определить источник и причины шума.

Чудовище, потеряв жертву из вида, не торопливо облетело печную трубу дома напротив, даже собралось заглянуть в нее, но передумало и устремилось дальше за ветром.

− Аа!....

− Аааааа!....

− Аааааааа!....

Сопровождали полет монстра крики и вопли ужаса. Кричали в домах, кричали в соседних дворах, кричали все кому не посчастливилось видеть грозное предзнаменование будущих бед.

Как часто бывает, банальная бессонница ввергает обычного человека в пучины размышлений. И размышляет он, отринув мягкость подушки и теплую близость супруги, о вещах спорных, а порой и просто вздорных, никакой пользы ни уму ни сердцу не приносящих. Ну, какую пользу могли принести страшилки нищего на паперти церкви Святого Хара? Мэтр Бюмм мог со всей ученой ответственностью сказать - никакой. Да что уверенность? Он готов в том поручиться или как говорили в старину руку дать на отсечение.

− Положим, грядущий голод, − рассуждал мэтр теологии и жертвователь серебряной монеты попрошайкам. Сейчас, когда кровь разогрета глотком гарганеги, а нёбо блаженствует неповторимым послевкусием изысканного вина, рассуждать легко и славно. - Дожди во Вьенне и Фриуле в эту пору обычное явление. Божьей властью выпало их чуть больше, чем раньше. Разлилась Луаза и задержался подвоз зерна. Но все это только предпосылки, но не свершившийся факт. И вся хлебная истерия выглядит, − паузка лизнуть губу, − игрой на событиях двухлетней давности. Одни желают получить лишнюю монету, другие подвержены фантомным страхам давно прошедших событий. И ничто их не убедит в напрасности и необоснованности тревог. Даже указ короля увеличить запасы зерна вдвое против прежнего. Вдвое!

Будучи человеком мнительным, стеснительным, и нерешительным, Бюмм любил вот такие тихие диспуты в которых козырял логикой, стройностью суждений и обоснованностью доводов. Споры с самим собой он выигрывал всегда. За какую бы ,,сторонуˮ не выступал. Вот и сейчас он был безупречно убедителен. Осознание этого вселяло гордость и позволяло ощущать в душе маленький праздник. А праздники не возбраняют проявить снисходительность, сделать уступку давней школярской привычке, тешиться вином натощак.

Мэтр долил себе в кружку и выпил. Не залпом, не длинным протягом, не частыми глотками, но малюсенькими капельками лакания, затаскивая в рот через сжатые губы, смоченный в вине язык. Нёбо купалось в неге вкуса.

− Все мы живем страхами. Отсюда и огненное чудовище...

Гарганега просто великолепна!

−.... с огненным взором....

Если что лучше гарганеги?

−.... и огненными слезами?

Ниббиола? Тут можно поспорить! На этом уважаемый мэтр заткнулся, отведя глаза от матово блестевшей бутыли за окно.

Чудище пролетало мимо, щеря огненную пасть. Его горящий взгляд искал... кого?

Мэтр, натура утонченная и чувственная, почти поэтическая, часто фантазировал свою кончину − все мы смертны, теологу ли не знать, но лучшей и придумать не мог. Под крышей собственного дома, а не в изгнании или в пути или в узилище. В кресле, а не в колодках каторжника или побирушкой у церкви или неприкаянным перекати-полем. С кружкой прекраснейшего вина в руке, а не истощенным от голода или мусоля в беззубом рту грязную корку из собачьей плошки. Многим только завидовать. Мэтру. Бюмму.