Жена султана - Джонсон Джейн - Страница 78

— Бог мой, во дворце, похоже, урезали расходы суровее, чем я полагал!

Он представляется — мистер Эшмол, приехал на заседание из Оксфорда — и с искренним интересом расспрашивает меня о моем происхождении, а Медника — об обычаях мавров, поясняя, что он — вроде собирателя древностей и редкостей, и сейчас как раз устраивает музей, чтобы показать свое собрание всем.

Он вздыхает:

— Как бы я хотел путешествовать. Кажется, мир растет с каждым днем: Африка, Америка, Китай… Представьте, какие сокровища можно отыскать в поездках туда! Творения стольких культур… У нас есть примечательная кожа, снятая с индейского короля, и седло, принадлежавшее самому Чингисхану.

Бен Хаду кривится.

— Боюсь, ничего столь великолепного мы вам предложить не сможем, но у меня есть пара мавританских шпор, которые вам, возможно, пригодятся в вашем собрании.

Эшмол воодушевляется.

— Это было бы замечательно. Но я не могу их взять, не предложив вам ничего взамен.

Он размышляет какое-то время, потом заявляет:

— Возможно, вы могли бы увезти с собой увеличительный прибор; в том же доме, где можно его получить, у меня живет друг, который починит зуб этого джентльмена.

Глаза бен Хаду вспыхивают.

— Уверен, не стоит тревожить вашего друга по поводу Нус-Нуса, но должен признаться, я бы очень хотел иметь такое волшебное стекло.

— Не могу обещать, что оно будет таким же сильным, как микроскоп мистера Гука, но, думаю, вам оно доставит радость. Идемте со мной после заседания к мистеру Дрейкотту, посмотрим, что можно сделать. Это недалеко, сразу на юг от Флит-стрит.

Я вижу, что Медник разрывается, но в итоге вежливо отказывается, поясняя, что его ждут во дворце дела. Решено, что с мистером Эшмолом за прибором пойду я, и меня отпускают со службы до конца дня.

От общества мистера Эшмола я получаю огромное удовольствие. Он настаивает, чтобы мы пошли из колледжа пешком, не вызывая портшез или карету, и по дороге показывает различные достопримечательности.

— В моем возрасте нужно, знаете ли, двигаться, опасаясь того, что может случиться, если остановишься.

Я поднимаю брови, но ничего не говорю. Ему не больше пятидесяти, и шагает он так же быстро, как король, трость ему нужна лишь для щегольства: однако говорит он о себе, как старик. Когда мы рысцой движемся по Чэнсери-лейн, небеса разверзаются.

— Боже, — говорит мой спутник, глядя вверх из-под края шляпы, с которого капает вода. — Боюсь, ваш тюрбан испортится. Я не подумал взять зонтик.

— Я их не выношу, — весело говорю я.

Мы ныряем в таверну «Черный орел» и ждем, пока потоп стихнет. В таверне шумно, она полна дыма и запахов, но я привлекаю внимание, и воцаряется тяжелая тишина.

Потом кто-то выкрикивает:

— Господи, ну и чудище!

Раздается общий смех и улюлюканье.

— Настоящий или крашеный?

— Нам тут черномазые ни к чему!

— Эй, Отелло, ступай обратно на сцену!

Мистер Эшмол в ужасе.

— Мистер Нус-Нус, от всей души прошу прощения за грубость своих соотечественников. Пожалуй, лучше отважимся выйти под дождь.

Мы идем к выходу, когда меня хватают за руку.

— Эй, Мустафа, напомни хозяйке, что она все еще должна мне восемьдесят фунтов с игры!

Я оборачиваюсь и смотрю на говорящего: богато одетый, но беспутный молодой человек с плохо подстриженной редкой бородкой.

— Я не Мустафа.

Он морщится в растерянности.

— Не может же быть двоих одного размера и оттенка. Просто скажи ей, понял? Скажи, что мистер Джейкс ей кланялся и напоминал о долге. Я ведь увижу ее на премьере «Городской наследницы»?

На улице все еще хлещет дождь, словно бичом. Мистер Эшмол берет меня под руку и быстро ведет прочь, неодобрительно цокая.

— Театральный народ, отвратительное племя. А раньше здесь было так приятно.

Мы сворачиваем направо, на Флит-стрит, переходим ее и вступаем на улицу, по обеим сторонам застроенную высокими домами. В конце улицы виднеется река, ползущая мимо, точно огромная змея. Через несколько ярдов мистер Эшмол поворачивает направо в узкий переулок, и мы поднимаемся на крыльцо к двери, на которой висит бронзовый молоток в виде львиной головы. Нас впускает румяный мужчина в очках на шнурке — за стеклами глаза его кажутся большими и погруженными в воду, как рыбки в сосуде.

— Элиас! — восклицает он. — Уже вернулись?

— Надеюсь, мы не прервали никакой важный опыт?

— Я как раз подвергал трансмутации воду и сушеные листья, желая получить пригодное для возлияния питье, — улыбаясь, говорит мистер Дрейкотт. — Может быть, вы и ваш гость выпьете со мной по чашке чая?

Он ведет нас в темный кабинет, где над маленьким огнем подвешен на крюке чайник. Комната черна от сажи, усыпана бумагами и книгами: сложно понять, куда сесть, особенно в белой одежде, поэтому я по-африкански опускаюсь на корточки.

Мы пьем английский чай (горькое, омерзительное пойло), и мой спутник объясняет, что у меня раскололся зуб, его нужно починить. Хозяин радостно потирает руки.

— Пациент? Превосходно!

— Боюсь, бесплатный, Натаниэль. Окажите мне любезность, если вас это не затруднит.

Я вижу, как у мистера Дрейкотта вытягивается лицо.

— У меня есть деньги, — поспешно говорю я, но он качает головой.

— Нет-нет, я не могу взять деньги с друга мистера Эшмола: всем, что у меня есть, я обязан ему, в том числе и этим домом.

— Глупости, дорогой Натаниэль: эта лаборатория — наше общее предприятие; где бы еще я смог осуществлять свои опыты?

По шаткой деревянной лестнице мы спускаемся в длинный подвал с низким потолком. По обеим стенам идут полки. На полках — стопки книг и бумаг, и множество бутылок и горшков с этикетками, как в аптечной лавке. Наклонившись, я читаю: «плоть гадюки», «гоанские камни», «hiera picra», «паучий шелк» и почти жду, что наткнусь на банку мышиных ресниц или драконьих зубов — это похоже на товар сиди Кабура. У одной стены стоит большая цилиндрическая печь, угли внутри мерцают красным, а возле печи на полу громоздятся темные кучи шлама, порошков и золы. В комнате сумрачно, пахнет серой; на столах расставлены сосуды и тигли, реторты и плавильные котлы, ступки и пестики, запачканные различными веществами. На одном столе расположилось целое собрание банок с личинками и зародышами животных; к доске приколот грызун, жизненно важными органами и скелетом наружу. Я вспоминаю тайный покой Зиданы, и волосы у меня на затылке встают дыбом.

— Может быть, мне лучше сходить с этим зубом к хирургу, пусть просто вырвут.

— Глупости, друг мой: нет нужды отдавать себя на растерзание варварам со щипцами и рычагами. У Натаниэля есть чудесная амальгама, которая проникает в любую дырочку и трещину и становится твердой как камень.

Решившись произнести вслух то, о чем думаю, я спрашиваю:

— Сэр, вы — алхимик?

— Я предпочитаю называть себя естественным философом, — весело отвечает Натаниэль. — Усердно изучающим скрытые законы вселенной.

— Хотя наименование «алхимик» ни в коем случае не оскорбительно для людей зрячих вроде нас, взыскующих чистой сути Господнего творения, — похлопывает меня по плечу мистер Эшмол. — А теперь сядьте и давайте посмотрим, что там у вас. Подайте мне свечу, Натаниэль.

Они с любопытством заглядывают мне в рот.

— Замечательные зубы, — говорит Эшмол. — Такие непросто вытянуть, корни, должно быть, очень крепки.

— Треснувшие коренные с обеих сторон: проще простого! — восклицает мистер Дрейкотт. — Быстренько покроем моим патентованным составом, и будут как новые.

— Уже почти не болит, — вру я. — Уверен, проживу и так.

Но мистер Дрейкотт уже смешивает составляющие с чудовищной целеустремленной быстротой.

— Немножко олова, цинка, — бормочет он, — малость меди, капля витриола…

Тигель издает яростное шипение, и пламя спиртовки окрашивается в зеленый, потом в синий, а потом воздух наполняет ужасающее зловоние. Яростно перемешивая, мистер Дрейкотт снимает тигель с огня и тянется за тяжелой колбой.