Трав медвяных цветенье (СИ) - Стрекалова Татьяна - Страница 60

Дни и ночи в Драге – не разнимались жадные тела. Как только на промыслы-заботы ещё находилось рвение?! Но худо-бедно, по накатанной стезе – дело делалось. А в каморке под высокой крышей скворечником прилепилось крылечко-балкон. Там засыпа́ла снежная крупа жухлую листву винограда, секла по стёклам, припорашивала чёрные дубовые рамы, и печь пылала во всём своём огненном исступлении.

Исторгнуть шквал восторга из сердца любимого – и потонуть, влиться в тот восторг – вот что владело помыслом каждый миг, а уж о неге плотской – тут и говорить не приходится…

Как ни странно – в самые жгучие моменты находились упрёки, и ссора выглядывала из-за белой занавески у окна… Горькие пени носились над сладострастным ложем, при соединении коих причудливым образом так вспенивались и бурлили чувства, что долгого их шипения с лихвой хватало до следующего закипания.

– Ах, злодей! – обвивалась вокруг Стаха Лала, и острота пронзала насквозь, – ты соблазнил меня! Обесчестил! Мне порежут косы, посадят в поруб! Ради тебя, цвет мой райский! Ради тебя!

– Поделом тебе! Сколько мучила! – свирепел Стах, впиваясь в безвольно стекающее с постели тело. – Почто не далась мне в тот же миг, всё на свете забыв?!

Кровать развалилась на третий день. Да что кровать? Стонали дубовые полы. Осенний ветер лупил в стёкла, ревел надсадно – вторил Стаху. Нижние жильцы съехали с подозрительной поспешностью. Влюблённые, считай, не выходили из своего убежища. Что им за дело было до жильцов – да и до кого бы то ни было.

– Как прекрасна ты, Лалу моя сладостная! – вырывалось у Стаха в минуты, когда шипение стихало, и тихо оседала пена. Дрожащая Лала лежала пред ним изломанной, сбитой слёту лебедью, и красота обжигала очи – до боли, до муки!

– Как я не ослеп ещё – от красоты твоей! И больно глядеть – и нельзя не глядеть! Я, Лалу, бесконечно Бога благодарю – что даровал глаза людям! Я теперь знаю, зачем глаза. Любоваться тобой! Как бы я жил без глаз?

Но она приснилась ему как-то в ночь.

Может, ветер хлестал в окна… может, внизу, во дворе – кто-то орал по пьяни… Была же какая-то причина – отчего снилась она…

Ах, если б Лала!

Только тогда, сквозь сон – пожалел он, что не ослеп. Она и прежде снилась… И – нехорошо это было.

Нехорошо.

Наиболее свирепо завывал ветер в то ненастное утро, когда в гостиницу Драги, распахнув ногой дверь, ввалились четверо молодцов. Лица всех были столь гневны и решительны, что, когда старший из них обратился к владельцу двора вежливо и даже любезно, того потянуло спрятаться под стол от этого странного противоречия. Впрочем, далее действия посетителей оказались вполне благоразумны: едва на требования отпереть им дверь такого-то номера хозяин ответил вполне естественным отказом, на него уставились два пистолета. Виноград возле крылец Стаха рос хлипковато, да и дверь оттуда заперта по причине осенних прохлад.

Хозяин развёл руками: де, рад бы соблюдать интересы жильцов, но кто ж с дулом поспорит?

– Щас-щас… там муж с женой… мне эти буйные самому-то в тягость… стены ходуном ходят… а вчера столяра пришлось звать…

– Молчи! – ткнул его под рёбра Иван концом ствола и погнал впереди себя наверх.

Дверь каморки, как и в прежних местах, оказалась затисканной где-то в глубине галерей. Едва хозяин повернул в замке ключ, Пётр и Василь оттеснили его, Иван распахнул дверь настежь, но вперёд него прорвался оскаленный Зар.

Мирный мужик был Зар…

– А!!! – раздался его яростный вопль. Далее последовал длинный прыжок, и грязные сапоги впечатались в ложе неги. Стах ещё не отдышался от дыма сладостных баталий, и боец из него получился – хуже нет. Однако, скрючившись от душевыбивающего удара, он сумел вывернуться и следующий встретил достойно. Возможно, его как раз и спасло деликатное состояние, в котором он пребывал: удар пришёлся не в самое болезненное место – туда сапогу было не пробиться по причине загромождений из лебяжьей плоти.

Лебяжья плоть с визгом свалилась с кровати, а два клубка мышц сшиблись в жестоком ударе и покатились по полу.

Гназды мрачно наблюдали. Гназды не вмешивались. Виноват братец – ничего не поделаешь… Пусть обоюдно душу отведут. Надо предоставить возможность человеку самому оттузить супостата за все обиды – иначе никогда уже не будет ему мочи примириться с белым светом. Авось не поубивают друг друга.

У Зара были явные преимущества. Разъярён, полон сил – а, главное, прав! Немалое подспорье…

Зар обрушился на лиходея, как с горы сорвавшийся камень. Быть бы битым незадачливому любовнику. Которого явно Бог покинул, и нет ему оправданья! С таким размышленьем – и руки бы Стаху опустить, и живот под кулак подставить.

А только – взглянул он в лютые тёмные глаза – да тут и увидел во мраке том смерть. Да понял – вот она, торопливая. Ждать не заставит. Ан, ему – слаб, не слаб – а гостью проводить невтерпеж. И, значит – провожай.

Очень крепок-ловок сделался Стах, смертушку со всей лаской выпихивая: «Ступай себе, матушка, откуда пришла». И, какое только насобирал в себе почтение – всё в удар вложил.

Почтения оказалось немало. Зар пошатнулся.

Тут же разозлился ещё жарче. Но Стах уже довольно посуетился с провожанием, и вернуться матушка постеснялась.

Вот тогда – как надёжно да окончательно указал Стах сударыне дорожку – не раньше – братцы подступили к младшенькому.

Старшо́й Иван, руки скрестив, пред последышем встал. Задумчиво головой качает:

– Ну, теперь, братушку, поговорить надобно. Ты что ж это, птенец, натворил-то? Проказник ты этакий…

– Почто Гназдов запоганил? На мать-отца наплевал? – грозно добавил Пётр, стоящий о правую руку старшого. – Не водилось ещё такого в нашем роду!

– Я… – вспыхнул Стал объяснить – и вдруг осёкся: как тут расскажешь-то всё?! Всё, что от Лалы таил – что? При ней выложить?!

– Братцы… - жалобно проговорил он, – я виноват… но, верьте – есть мне оправданье!

– Оправданье?! – завопил Зар (Василь настойчиво удерживал его за плечо). – Это что ж за оправданье-то?! Любовь, что ль, твоя пламенная?!

– Не о том я. – Хмуро покосился на него Стах. – Есть и другое. Только не могу я сейчас…

– Сейчас? – переспросил Иван. – При нас, братьях? При Заре с сестрой? Это при ком же тебе правду сказать зазорно? Что-то лукавишь ты, дитятко…

– Иване! – просящее обратился молодец. – Братцы! Поверьте вы мне! Не лгу я! Расскажу вам всё, но…

– И когда ж ты расскажешь? – презрительно усмехнулся Иван. – Если было что рассказать – чего ж ты бегал зайцем пуганным? Поговорили бы. Глядишь бы – и поняли.

Вмешался Пётр:

– А ведь, оно напрашивается, братку! Похоже, тянешь ты время – ищешь путей улизнуть. После таких твоих дел – не больно тебе верится.

– Чего стоило отыскать тебя! – хмыкнул Василь. – Оправдания твои послушать!

– Что проку в оправданиях? – с горечью согласился Иван. – Поможет оно беду сбыть? Что делать-то теперь? Сломанное починишь?

– Ты ж мне сестру сгубил, вражина! – вскричал Зар, отстраняя дружка. – Ты ж мне девку порешил, людоед!

И вот тут Стаха передёрнуло. Кто-кто, а он-то налюбовался людоедом.

– Порешил я?! – быстро крутанулся он к Азарию. – Это ты мне́ говоришь?!

Он вдруг стал спокоен и холоден, и даже Зар уловил происшедшую с ним перемену, но больно злоба трясла.

– Не гоже, соседушко! – медленно процедил Стах. – Ты знаешь – я уехал, чтоб не губить её. По твоей же воле.

Неожиданно гнев окатил его, как кипяток.

И он заговорил обрывисто, сбивчиво:

– Ты почто на меня взъелся, Зару? С сестрой твоей не венчан? Грешен, Зару, и виноват пред тобой…

И добавил веско:

– Но не боле – чем ты предо мной.

– Пред тобой?! – взревел Зар, рванувшись из Васильевых объятий. Пётр успел ухватить его с другого бока.

– Змей! Волк чащобный! – хрипел Зар в оковах братских рук.

Тут в голосе змея и волка прозвучала удивившая всех ненависть: