"Галерея абсурда" Мемуары старой тетради (СИ) - Гарандин Олег - Страница 22

– Ничего не высидел.

– Вот и я о том. Совершенно невозможно ничего высидеть страусу там, где песка нет, и где нет точно такого же страуса, который тебя похвалит. Не выйдет ничего. И я уже говорил, что, по крайней мере, после такого пришествия никто не видал, чтобы птицы что-то почуяли, а лавочники позакрывали свои лавки. Птенцы сидели в гнездах спокойно, клювы свои в разные стороны не раскрывали и есть не хотели; вода, после вчерашнего ливня, текла, как обычно течет – точно по краям тротуара и никто ее за ручей рукой зря не трогал; в булочную никто ногой тоже не долбил и ничего не кричал в запертую дверь, – а у самой Монки-Запонки, запонки «не так» блестели потому, что не такие уж они перламутровые, как можно было увидеть, и опять появилась у нее презумпция невиновности. И следом уже каждый многоразовый трамвай благополучно доезжал до западной стены восточного базара, и никто на нем, на базаре, его, дурака, не валял. Никто, правда, и в поле не работал. Праздник.

2

– И тогда писатель Солодон Курминский ученик Колгоруца Плимского, взялся было за перо и спросил: «С чего начинать то?» «С конца» – хочется всегда ответить. «Все не начинается, а попросту никогда не заканчивается. Вот оттуда и начни». Глупый вопрос. А, между тем, пятно, когда приблизилось еще ближе, стало дирижаблем еще больше, но дирижабль этот был полон вздора, а не высоких принципов. Потом, когда спустился и сел, начал сдуваться. «Их ты!» – удивился Цуцинаки. После осталась лежать на пустыре пахучая скатерть из неизвестной никому материи, и, как будто, что раньше было вдуто вовнутрь, представляло собой на редкость «специфическое». Но мы-то понимаем, что ничего внутри не могло быть, кроме воздуха. Скажут – напротив – все что угодно могло быть. Все, что можно задуть в дирижабль и заискивать после перед облаками его содержимым, может иметь множество хорошо усваиваемых, далеко ни приблизительных химических составов (и в разной консистенции); множество, хотя фантастических и неизвестных доселе субстанций, но, все же, несущих в себе много практических идей (или субстанций, имеющих в себе более сложную в своем составе биохимическую структуру, способствующую более тщательному ее изучению и разбирательству). Пусть так оно все и остается – не будем спорить. Но даже сам Зимун Полимсон всегда скажет: «важно ведь не что задуешь вовнутрь, а что увидим на выходе». И он, безусловно, прав. После чего, как известно, вообще пропадает всякое желание на какие бы то ни было разбирательства внутри события, никто уже не хочет никуда смотреть – все переплетения до того надоедают, что хоть зиму заказывай.

«Я так и сделал», – сказал Цуцинаки.

– Значит и он был здесь тут как тут? Не уехал, значит, никуда?

– А куда ему ехать, если здесь такое начало начинаться, и такое начало намечаться, чего больше нигде не увидишь. Зачем?

Затем показалось сначала одно облако над горой и пролетело над ней; за ним другое облако показалось над башней, и пролетело над ней; а за ними следом по касательной – третье. И когда они сгрудились вместе и полетели в одной неуемной целостности, тогда-то и запахнуло вроде вот этим, самым, «специфическим», и быстро прибрало к рукам пейзаж с цветущей лужайкой и, собирающую на ней цветы, Мельчиху Вукину. Появился инженер с фабрики, фабрикант с иженерихой, за ними листва осыпалась, наступила зима, а когда зима кончилась, Выдор Тудор-Черипский пришел на площадь и сказал: «Сыграем в «треху»?!» И получил согласие. Тогда он на минуту исчез. но чуть погодя привел за собой Долодона Оратога за руку (дома спал и не хотел идти), привязали они к трубе веревку, расчертили линиями на горизонтали асфальт и позвали судью. Но затем все бросили и посмеялись. Машмотита тут же пришла и станцевала. Сверху налетела мошкара всякая, снизу донесся марш, будто подземный полк шел на маневры (шлеп, как по воде) и днем зажгли на всех близлежащих улицах фонари. В общем, как всегда, не смотря на общий интерес к событию и личные замешательства – в самом танцзале имеющихся замыслов, с не дюжей, можно сказать, фантазией, встретили гостей. Услышался, конечно, и вопль из леса, но очень скоро его обрезали с куста события и вверх не проросло. А над площадью, как раз пролетел в это время Шестикос Валушдр (шнурки врозь, подошва дырявая, голос приглушенный), и чья нога была до того внутри – неизвестно.

Так началось.

3

– Тогда же, в это самое время, вдоволь наговорившись с Хохлиманой Хохираной, и с канделябром в руке, и в жерновах только ему понятной жестикуляции, вышел из дому Роту, и, обойдя лужу, спросил городового о своих предчувствиях. «Не знаю» – ответил тот. Городовой стоял посреди площади и смотрел, как из расщелин тротуара растет трава. Роту его спросил, знает ли он что-нибудь о пси факторе троичной ингаляции ночных видений, и ответ хотел записать на манжете. («Намеревается всем всучить валенки» – подумал городовой). Но, не дождавшись ответа, задал другой вопрос: «Кацускую видал?» И тут опять все запуталось.

И вот здесь, для того, чтобы у нас самих все не запуталось окончательно и не разбрелось по углам, давайте попробуем поразмышлять о том, отойдя в сторону. Со стороны поглядеть.

– Вы, наверное, собираетесь намекнуть, что кроется здесь нечто не маловажное.

– Ёбы еще. Тьфу! Еще бы! Но я конечно, ни в коей мере не стану ничего утверждать категорически. Ни...ни. Какой в этом смысл?! Завтра, например, кто-нибудь возьмет и начнет утверждать категорически совершенно обратное; послезавтра кто-нибудь опять начнет категорически утверждать еще что-нибудь; после послезавтра – еще. После чего, как известно, и говорит Миминкус Мимикрий следующие слова: «Вы, – говорит – попытайтесь сопоставить все безумные вещи правильно – говорит он любителям послушать – и тогда, не найдете ничего вокруг безумного». Те, разумеется, слушают – куда деваться? Улицы вокруг одни и те же – далеко не уйдешь.

– Вы это, к чему сказали?

– А к тому Миминкусу Мимикрию я это сказал, что вышло, в конце концов, именно так, что любые подозрения насчет действий Роту, и как бы потом не сплетничали и не говорили «кизим», не имели под собой никаких достаточных основании верить. Если болт железный и с правильной резьбой, значит он – такой. У кого-то, может быть, синий, у кого то, может быть, первый, у кого то, может быть, и не болт вовсе. А у Роту – болт. Впрочем, скоро сами поймете.

А гости, между тем, вышли наружу, заболоболили, заразноцветились, разоркердонились не на шутку, и кто-то из них сказал вдруг – «Лампа Всегулда» – и нельзя было поверить своим ушам. То есть, бишь – целенаправленная реплика, и направленная непосредственно на «неожиданность». Чуете к чему?

– Подозреваю...

– Ну, проведите параллель: Валисас Валундрик исчез; полк под землей ушел; Машмотиту замуж не выдали; щебенки по улицам развелось столько, что уже не обращают внимание. И вдруг – канделябр!

– Точно – к лазутчикам!

– Безусловно. Намек – смотреть во все стороны внимательно и насторожиться. Отсюда и канделябр в руках у Роту...

– Понял.

– И хотя для них, для лазутчиков, тоже подробная тактика выработана к обхождению – «многого не замечать – пусть лазают – главное чтоб «на виду», – и хотя в Сатунчак никто и без этого не сможет пролезть сквозь ограждения незамеченным (сама Фарватерная не пустит или заведет туда, откуда не выйдешь), – но ведь был еще между Сатунчаком и свадьбой целый месяц пустых дней, и хотя не таких длинных, как все другие, но все же – достаточно продолжительных. Не стоит забывать об этом.

– А я то, дурак, стоял, смотрел на все это и ничегошеньки-то не понял! Ах, вот оно что! Понимаю теперь «тот» крик в начале от Попарона Попогора «ах вот оно что!». А, кстати, – ....?

– Об этом – после.

Вторым после вас, не понял этого «вдруг» Шестикос Валундр – в самой, можно сказать, «простоте» высказывания, в самой его сути. («Всегулда» – представьте себе!) Ну, а третьим не понял этого высказывания по видимому сам сказавший, что именно такая риторика слов выглядеть может не к месту. И, тогда же, перемахнув через забор, первым, кто догадался, что «дело не чисто» оказался – Вармалион Гулский – инженер философских конструкций (в основном, «ярких») и отрапортовал: «Здрасьте, здрасте… гости дорогие. Чего невзначай приехали?» Гости, разумеется, в ответ стали озираться по сторонам, искать переводчика, разводить руками, мол, показывать всем своим видом, что опять «не поняли». Но они ведь и вправду ничего не могли понять, поскольку слова – словами, а мысли – мыслями. Слова то они – хорошо понимают. Слово, ведь стало позволительно какое угодно сказать, а вот «что» именно под этим словом подразумевают, не всегда понять можно. И вот тогда, Вармалион Глусский, нисколько не церемонясь, сел за стол и хотел было задать свой вопрос, вопрос каверзный и во всех отношениях критический, но произошло следующее.