Правила игры (СИ) - Бурко Денис Васильевич - Страница 61

– Учтите, что он только вышел из комы и любые волнения, а так же лишнее напряжение крайне противопоказаны. – Обратился доктор к посетителям. – Разрешаю вам побыть с ним пятнадцать минут, а потом больному нужен отдых.

– Конечно, Виктор Сергеевич, – согласился с врачом мужчина, а женщины согласно закивали в ответ.

Я же неотрывно смотрел на девушку, так похожую на Ариэтти. Кто она? Как она тут оказалась? Почему она так похожа на мою подругу? Все эти вопросы роились в моей голове, отчего та с каждой минутой болела всё сильнее. Посетители сидели молча, не решаясь что-либо сказать. Видимо они долго ждали, когда я выйду из комы, и теперь не верили собственному счастью.

– Сынок, – не выдержала молчания старшая женщина, – мы все так рады, что ты очнулся!

Эта её, ничего не значащая, фраза, казалось, прорвала плотину. На меня хлынул нескончаемый поток слов, эмоций, слёз и неуместных попыток поухаживать за мной. Старшая женщина постоянно поправляла подушку, а мужчина приглаживал одеяло. Они так меня задергали, что уже через минуту я начал чувствовать нехватку свободного пространства. Я ощущал себя как тот несчастный ботаник – мамочкин сынок, которому мамаша, не в меру опекающая своё любимое чадо, норовит пригладить никому не заметную волосинку, выбившуюся из идеальной прически мальчика-дауна. Даже бородатый дядька, числившийся моим отцом, вел себя излишне эмоционально.

Лишь девушка, так сильно похожая на Ариэтти, выбивалась из этой идиллической картины "Радость встречи сына, вышедшего из комы", словно списанной из сериального мыла. Она сидела молча и смотрела на меня сочувствующе-любящим взглядом. Она умела общаться со мной одними только глазами. Не произнося ни единого слова, не делая ни единого жеста, она сказала мне что любит, скучает и ждет. А еще она понимает как мне сейчас неуютно и искренне сочувствует, но советует терпеть, ведь родители будут надоедать мне совсем не долго.

И я терпел! А что мне еще оставалось? Когда ты безмолвный парализованный овощ, то возможностей протеста не много.

Самым печальным было то, что я абсолютно не помнил всех этих людей. Попытки вспомнить хоть что-то из этой жизни натолкнулись на непреодолимую пустоту. Последнее, и единственное, что я помнил, был Сармонтазар и события, с ним связанные. Потоки бессмысленной информации о том, как сильно чужие люди меня любят, мешали сконцентрироваться и сосредоточиться на воспоминаниях.

Если бы я не был парализован, то при виде врача, вошедшего в палату, не смог бы сдержать облегченного вздоха. Видимо, всё-таки не смог, потому что бородатый родитель как-то странно на меня посмотрел и обернулся к доктору.

– Извините, но время посещения окончено, – прервал затянувшееся, по моему мнению, воссоединение семьи Виктор Сергеевич. – Приходите завтра, сейчас больному требуется пройти некоторые процедуры, а потом как следует выспаться. – Он вежливо выпроводил посетителей и приступил к своей работе.

Собственно, я поторопился с мнением, что родители со своей назойливой любовью так уж плохи. Процедуры доктора были гораздо более изысканной и изматывающей пыткой.

Виктор Сергеевич и его ассистентка Леночка взялись за меня основательно. Чего только они не вытворяли с моим безвольным телом. Меня щупали во всех возможных местах; кололи различными иголками; проверяли рефлексы, постукивая по суставам; ворочали в разные стороны; светили фонариком в глаза. С каждым разом, когда я думал, что пытка уже закончилась, мои экзекуторы придумывали всё новые и новые "методы осмотра". Не смотря на то, что тело было парализовано и не подчинялось мне, но рефлексы оставались активными, а главное я чувствовал боль, что не могло не огорчать. Раз я чувствую боль, то это не сон. Если даже это иллюзия, то она слишком хороша, чтоб из неё выйти самостоятельно.

Естественно, сосредоточиться и поразмыслить в подобных условиях никак не получалось. Более того, под конец я так измотался, что попросту заснул. Но не исключаю и того, что мне могли вколоть снотворное.

Я спал без сновидений, но во тьме постоянно чудилось шипение Силь, а правая рука немилосердно жгла.

Проснувшись, я обнаружил, что в палате пусто и хотел было обрадоваться, но не успел. В палату тут же вошла Леночка. Следят они за мной, что ли? Следом за субтильной медсестрой вошел чернокожий верзила с подносом еды.

"Какая-то интернациональная клиника", подумал я.

Медсестричка быстро и очень умело накормила меня какой-то питательной размазней и, не задерживаясь, выбежала из палаты. Всё время, пока меня кормили, негр с безучастным видом смотрел в окно, а теперь я остался с ним наедине.

– Здравствуйте, – повернулся от окна здоровяк, – меня зовут Эрик Форман, я ваш физиотерапевт. За время, что вы провели в коме, Ваши мышцы сильно атрофировались и теперь нам надо привести их в порядок. Сейчас я сделаю вам массаж.

"Массаж – это хорошо, я смогу подумать и попытаться вспомнить, что же произошло, и как я тут очутился" – опрометчиво решил я.

То, что делал со мной этот чернозадый коновал, массажем назвал бы только мазохист. Вы когда-нибудь попадали под гидравлический пресс? Уверяю, эффект тот же. Такими темпами он во мне что-нибудь сломает или раздавит. Похоже, здешние эскулапы проходили практику на военнопленных во время второй мировой и особым гуманизмом не отличались. Сомневаюсь, что это слово вообще было им ведомо.

Как только доктор Форман закончил свои манипуляции с моим телом и вышел за дверь, на пороге палаты возникла моя "мать". Она уселась на табуретку подле моего ложа и принялась рассказывать как всё теперь будет хорошо. При этом она постоянно дергала подушку. Вот уж неугомонная курица. Воспринимать эту женщину моей матерью я категорически не мог. Разум вопил о несоответствии с действительностью, к которой я привык.

Я попытался отстраниться от болтовни женщины и сосредоточиться на воспоминаниях. Получалось не очень. Если болтовня меня особо не напрягала, то постоянные подергивания подушки сбивали с мысли. Кроме того каждый миг последних воспоминаний вызывал усиление головной боли, но всё же некоторого прогресса я достиг.

День шел за днем, а я всё еще оставался в больнице, не способный вернуться в Сармонтазар. Может это только мне так казалось, но меня ни на минуту не оставляли наедине с самим собой и старательно мешали вспомнить последние минуты пребывания в Сармонтазаре.

К концу недели процедуры и массаж дали первый положительный результат: моё тело начало реагировать на сигналы мозга, и я самостоятельно смог добраться до уборной. А еще я начал говорить и смог, наконец, пообщаться с окружающими.

После общения с Виктором Сергеевичем стало понятно, что меня, судя по всему, ограбили, при этом сильно ударив по голове. Тот удар вызвал частичную амнезию, но я всё же умудрился добраться до злосчастного экзамена, где меня и приложило дверью. Второй удар оказался критическим, и я впал в кому на целый год. Амнезия и провалы в памяти в том состоянии, что я находился, были вполне естественны и основным лечением, помимо физиотерапии, для меня является общение. Именно поэтому меня ни на минуту не оставляют наедине с самим собой.

Помимо того я выяснил, что мои родители довольно богаты и смогли определить меня в дорогую израильскую клинику, где я и находился всё это время.

День шел за днем, а я постепенно восстанавливался от коматозного состояния. Меня регулярно навещали мать с отцом, но девушка, похожая на полуэльфийку, так и не появилась более ни разу. Когда же я попытался выяснить, кто она такая, мне ответили полным недоумением. Никто и никогда не видел той девушки.

По ночам мне снилось шипение Силь, сквозь которое я с трудом мог разобрать одно единственное слово – вернись. Периодически у меня возникало ощущение, что правая рука горит в огне. Боль была невыносимой, но почему-то я скрыл эту информацию от врачей. Сам не знаю почему, но мне казалось, что врачам нельзя знать об этом.