Безнадёжная любовь - Владимирова Эльвира - Страница 16

Только молчи! О чем нам говорить? Я живу с мыслью, что никогда не увижу тебя, и, поверь, это радостная мысль. Правда, радостная. Мне хорошо без тебя! Так зачем ты пришел?

У него чуть скривились губы.

— Мы, кажется, виделись когда-то?

И та же дурацкая фраза, и тот же ласкающий теплый голос, одинаково произносящий нежности и гадости. Словно ничего не изменилось.

Врешь! Все изменилось! Все!

— Когда-то. Может быть.

У нее получилось!

Получилось спокойно и равнодушно.

— Тебе неприятно вспоминать?

— Мне не хочется вспоминать. Зачем? Зачем что-то вспоминать, когда мне хорошо и сейчас, — Аня торопливо воздвигла между ними прочную непробиваемую стену, укрылась за двумя надежными щитами. — У меня есть муж, есть дочь.

— Я в курсе.

— Друг рассказал?

— Да. И заметь, я сразу примчался.

— Зачем?

— Не знаю. Но ты, я вижу, не рада.

Он усмехнулся.

— Не рада, — подтвердила Аня. — Мне все равно.

— Все равно? — он дернул бровью, раньше она не замечала этого движения. — А что же тогда рычишь на меня?

— Богдан! — его имя вырвалось само, вопреки ее желанию, она сама удивилась, услышав его из своих уст.

— О! — обрадовался он. — Ты и имя мое еще помнишь!

— Господи! — устало вздохнула Аня. — Раньше ты не был таким занудой.

Его глаза довольно блеснули. Наконец-то разговор перестал быть безнадежно трагическим и неприязненным. Она сдалась и смирилась, она признала его.

Надо же, а она ни капельки не изменилась, хотя и настаивала упорно на новом своем положении жены и матери. Она осталась прежней доверчивой, дерзкой девчонкой, в которую он когда-то глупо, бессмысленно и совершенно непонятно для себя влюбился. Он ни с кем не чувствовал себя так хорошо, как когда-то с ней.

А вдруг все еще можно вернуть? Она сказала: «Раньше… ты…» Значит, она помнит.

«Раньше… ты…» Значит, она оставляет ему место и сейчас.

В настоящее время он был идеален как никогда: он не пил, во всяком случае, до такой степени, чтобы перестать контролировать себя, не курил, ну разве совсем-совсем редко, и совершенно забыл о «колесах», но… Без всяких «но». У него имелось еще множество всяческих достоинств, за которые его любили и ненавидели. Он был твердо уверен, что каждый его знакомый может без труда объяснить: «Я люблю его за то…» или «Я ненавижу его за то…».

Одна девчонка когда-то свела его с ума… глупость какая…

Она же ничего не знала о нем, почти ничего. Возможно, он поразил ее своей красотой. Но вряд ли показался он ей привлекательным в их первую встречу да, наверное, и во вторую. Он и сам не мог сказать, почему помнит ее до сих пор, когда легко забывал неисчислимое количество других. Разве все происходило не как обычно?

Лето, жгучее, разгоняющее кровь солнце, загорелые стройные девушки, сводящие с ума гибкостью и неприступной обнаженностью своего тела, умные и глупые, очень красивые и не очень. А еще весна, осень, зима… Нет, не стоит о зиме. Взрослый сильный мужчина, он до сих пор по-детски ненавидит снег. Его не поражает сверкающая хрупкая утонченность зимних узоров, он никак не может избавиться от далеких воспоминаний, временами неожиданно ощущая себя дрожащим от смертельного холода мальчишкой.

А когда он думает о лете, он представляет только одну девчонку, одну из множества, с которой странным образом связаны мысли о счастье.

Глупо! Конечно, глупо!

И хорошо, что это случается редко. Он не живет воспоминаниями. Некогда. Обычно далекое не болит, потому как на него просто нет времени, и, может, оттого он сейчас так идеален: не пьет, не курит, не балуется наркотиками. Его наполненная яркая жизнь мчится вперед, указывает на невыполненные дела, зовет, манит, что-то обещает, горит, бьет ключом.

Некогда оглядываться назад, да и незачем. Только почему, когда Чоня загадочно и радостно, как бы между прочим, упомянул о той случайной встрече, сердце замерло (глупое сентиментальное сердце), и, не удержавшись, вырвало из рассчитанного принятого ритма, и повело, повело туда, куда по здравому рассуждению и стойкой мужественности не следовало идти.

Опять же: зачем? (Вот бестолковое!) Она замужем, она счастлива и спокойна. А что понадобилось ему? Нарушить спокойствие, спугнуть счастье, потому как сам давненько ничего подобного не испытывал? Увидеть и удивиться, как она смогла жить без него? Увидеть и усмехнуться: «Надо же, тебе удалось окрутить какого-то дурачка?» Увидеть и обидеть: «Ты была когда-то такой глупой и наивной, одной из многих у меня. Интересно, какой ты стала сейчас?» Увидеть и… зачем-то, зачем-то вспомнить, что давно-давно ни с кем другим не было так хорошо и счастливо.

Алешка ничего не замечал. Аню это радовало и пугало одновременно.

Алешка всегда неправильно объяснял себе ее капризы. Возможно, потому, что просто не хотел знать скрытых причин, когда на поверхности плавало множество доступных и вполне реальных объяснений. Ане обычно нравилось то, что он не требует от нее полных, глубоких откровений, не старается докопаться до самой сути ее настроений, не пытается проникнуть в ее — только ее — тщательно защищенный маленький мир.

А сейчас ей хотелось, чтобы Алешка читал ее мысли. У нее самой смелости не хватало все объяснить, рассказать. Она иногда встречается с мужчиной, с которым когда-то была близка, которого не забыла, которого любила давно (только бы не по-прежнему!), и пусть их встречи вполне невинны на первый взгляд, они страшат ее.

Алешка, я люблю тебя. Я совсем-совсем не хочу тебе делать больно. Но если я боюсь этого, значит, это возможно? Пожалуйста, не заставляй меня думать так. Пожалуйста, спроси: «Что с тобой, девочка моя?» И ответь сам. Ну догадайся же, догадайся.

Ведь «сейчас» должно быть сильнее, чем «раньше». Оно такое же замечательное, удивительное, счастливое. Оно так же полно любви и тепла. Твоя нежность — это мои силы, это мой воздух, это моя жизнь.

А между ласками: «Ань, я, может, задержусь завтра на работе. Ты понимаешь? Надо все успеть сделать». Между ласками: «Да. Конечно. Мы с Сашенькой будем ждать». Между ласками. Разве это страшно?

— Ну, внучек у меня заработался, — сочувственно проговорила баба Сима. — Целыми днями пропадает. А ты все дома сидишь. Даже неудобно мне. Приехала девушка к морю, а среди загорелых красоток ходит бледная, как смерть, и мужу никакой заботы. Анечка, ты бы хоть на пляж сходила позагорала, отдохнула. Я с Сашей пока посижу. Хоть в море искупаешься. Люди для этого издалека едут, а ты живешь рядом, а, наверное, еще ни разу не купалась.

— Когда близко, не очень и хочется, — рассудительно заметила Аня.

— Сходи, сходи, — продолжала уговаривать баба Сима. — Пока время есть. Гляди, какая жара-то сегодня.

Действительно, было жарко, очень жарко. Даже все обычно холодное на сей раз нагрелось и раскалилось.

Наверное, народищу сейчас на пляже! Ловят за зиму ставшими жадными до тепла телами горячие лучи и, окончательно одуревшие от солнечного огня, представляющие себя грудой чадящих углей, ползут к живительной прохладе моря.

Ане не очень хотелось идти одной, но, глядя в ласковые глаза бабы Симы, она послушно отыскала купальник и собралась.

— Я недолго, — предупредила она.

Что делать на пляже одной среди огромного скопища народа? И надо же, по пути встретила Богдана.

Откуда он знает, когда и куда она пойдет? Почему он все время попадается на дороге? Не сторожит же ее целыми днями?

— Ты куда?

— На пляж.

— Хочешь, составлю компанию?

— А если я скажу «нет», ты уйдешь?

— Не знаю. Попробуй!

И она, как когда-то давно, опять не стала пробовать.

Белый песок обжигал ступни.

Пляж напоминал большую раскаленную сковородку, на которой жарилось до румяной корочки множество человеческих тел.

Аня испытывала непонятное смущение, когда снимала платье. Было немного не по себе от чувственного осязаемого взгляда, открыто скользившего по ее телу, так и хотелось сказать: «Отвернись!» Конечно, он нарочно, не отрываясь, смотрел на нее наглыми откровенными глазами, и ехидная бесстыжая улыбка играла на его губах.