Чудовище для красавца (СИ) - Троицкая Елена Игоревна "Sariko" - Страница 42

Прислушался.

Он слышал море: шум набегающей волны, плеск разбивающейся о корабль воды, гул ветра, качающего обрывки такелажа. Их скрип, подобный песне на ржавых струнах, порождал в душе тревогу. Запахи, знакомые всем морякам, наполняли лёгкие и постоянно напоминали о невесте. Юный лорд ничего не помнил после получения страшных ран, не знал, успела ли сбежать Химемия из подвала, и не мог понять, что с ним случилось. Почему тьма не желает отступать, ведь он проснулся.

Ответ решил получить немедля и потянулся рукой к глазам. Руку сразу перехватили изящные девичьи пальцы. Он их не узнал. Тонкие, мягкие и гладкие, с острыми ноготками, они не могли принадлежать ни его матери, ни Онёр. Желая поскорее понять, кто перед ним, Леонар стал подбираться руками к лицу неизвестной девы, но дева не позволила коснуться себя. Она остановила мужскую руку и погладила её, желая успокоить.

Дёрнув свою руку, лорд освободился из жалеющих пальцев и ощупал плотные повязки на своих глазах. Хотел было подцепить и скинуть, но неизвестная девица не позволила. Руки отвела, уложила обратно на самодельную кровать и поднесла к его губам чашку с водой. Леонар с жадностью выпил её всю, осознав, как мучим жаждой.

— Что случилось? — не смотря на воду, мужской голос оставался сухим. Ответа сын виконта не дождался и сжал гладкую девичью кисть. — Где я?

И снова тишина. О нём заботилась очень немногословная леди. Немая? Неужели…? На руке не было ни одного из обещанных шрамов от огня. Однако только одной женщине могла принадлежать заботливая кисть.

— Химемия? — спросил Леонар с надеждой.

Услышав своё имя, юная графиня поднялась с колен, освобождая руку из мужских объятий. Походила возле больного взад-вперёд, будто принимала важное решение (он слышал её мягкие шаги), и вновь села на прежнее место. Взяла Леонара за руку, расправила его ладонь и написала на ней буквы пальцем.

— Да. Это я.

Задавать вопросы о лживых ожогах Леонар не стал. Его больше волновало иное.

— Я рад, что с вами всё в порядке. Но, ради всех богов, скажите: где мы?

— Мы в море. На разбитом корабле.

— А что со мной?

Ждать ответа пришлось несколько минут. Химемия боялась обнадежить быстрым выздоровлением или испугать возможностью пожизненного увечья.

— Вы ослепли. Но это временно.

Мужчина оторопел: стать ущербным в юные годы – о, Боги, за что вы наказали?!.

Воображение лихо расписало ужасы предстоящей жизни – обуза всем его друзьям и родителям. Неприкаянный и не способный о себе заботиться, кому он будет нужен?

Пришлось сжать зубы до скрежета, насильно заставить себя думать о другом:

— Мы выжили, леди. Вопреки всем злым планам, а это главное, — говорил он, больше убеждая сам себя. — Но как же мы оказались здесь, на корабле?

Химемия начала вырисовывать рассказ тонким пальчиком на вспотевшей мужской ладони. Не убрала свой страх и не упрощала весь ужас положения. Но заверяла, что боги милостиво помогли им в спасении. На корабле есть и еда, и вода, и когда он сможет крепко встать на ноги, они непременно найдут, как вернуться на берег.

Кадры памяти проносились перед внутренним взором Леонара. Его похитили, потом зачем-то схватили Химемию, их обоих везли в бочке, завели в подвал сарая и там та, кого он долгое время любил, обожгла ему глаза.

— А что Онёр?

Когда отвечала на вопрос Леонара об их положении, девушка сухо расписала, как бывшая служанка уплыла на бриге. Она не вдавалась в подробности её самочувствия и описания лица, полного торжества. Потому сейчас не знала, какой ответ дать на этот с надеждой заданный вопрос. Долго не решалась, затем начертала подрагивающим пальцем на его ладони вопрос:

— Вы всё ещё любите её?

Леонар задумался. Он смотрел внутрь себя и никак не мог решить, к какому из берегов ему следует плыть: любовь или ненависть. Заглянул гораздо глубже, в начало осенних дней, когда он наслаждался страстью и обещал Онёр взять фальшивую невесту. Вспоминал касание нежных губ и шёлк тела жаркими ночами. Воспоминания не остановили бег, и юный лорд припомнил, как всё начиналось.

Весенний сад омерзительно сильно благоухал, словно престарелая мадам, желающая скрыть тлен тела всеми духами единовременно. Виконтесса в тот год наняла нового садовника. Но оказалось, что он не знал меры и имел дурное чувство вкуса. Обоняния, вероятно, не имел вовсе.

Сад благодаря ему приобрел диковатый вид лугового поля.

По краям бордюров пестрели пролески вперемешку с незабудочником, за ними рядами цвели ирисы, закрывающие собой кусты барвинков. Синие пролески выглядывали из-под дерна под яблонями. Вместе с ними желтели дикие одуванчики, толкаясь с проклюнувшимся желтым луком. Крокусы терялись на фоне медуниц у фонтана. У правого его борта клонили тяжелые белые головки белоцветники; у левого задиристо тянулись ввысь ветреницы. По краям сада цвела сирень, перебивая аромат остальных цветов. Знатная мешанина избыточного безвкусия.

С балкона смотреть на пестрое полотно двора – вызов чувству прекрасного. Вдыхать через нос – возможность задохнуться. И только виконтесса Левизия Фаилхаит могла выйти на балкон, изображая удовольствие, и показушно подышать перенасыщенным ароматами воздухом, не желая признавать ошибочного решения найма этого садовника.

В тот год виконт Манс был слишком занят делами фабрик и позволил жене повышать своё самомнение подобным образом. И именно в тот год Леонар обратил внимание на Онёр.

В белом переднике, едва ли его старше, новая служанка помогала у фонтана. Волосы цвета шоколада, глаза, в которых можно утонуть, блестящая в лучах весеннего солнца кожа, и тонкая без всяких корсетов талия. Она ходила в окружении цветов и иногда зевала в кулачок, как благородная девица.

«Красавица», — подумал сын виконта и этой мыслью сам себе подписал приговор.

Излишне молодой, ещё не созревший, он сделал шаг во взрослый мир: нырнул в страсть с головой. Его неловкие подарки, взгляды и учтивые поступки быстро нашли отклик у служанки. Онёр не пожелала вдаваться в разговоры, вести учтивые беседы, глубже изучить свою больную душу. Она просто позволила собою овладеть и подарила им обоим первый опыт. И дальше, каждый раз, переводила любые темы на постель. И всегда приходила с бутылкой вина.

Леонару почудилось: он вновь ощущает дурманящую смесь цветочных ароматов. А рядом с ним сидит его первая любовь, Онёр. Те чувства, как и та весна, были одинаково дурны. Пыльца эмоций, как сахар, скрипела на зубах, и порой, казалось, пыталась удушить сладостью послевкусия встреч.

Болезненные воспоминания опали засохшими лепестками грёз. Как и первые цветы, любовь увяла. На месте потерянного чувства образовалась завязь боли.

Наконец юный лорд сказал:

— Когда я впервые её увидел, я влюбился. Наверное, по глупости, как же ещё. Совсем зелёный, не имеющий знаний о женской подлости, я попался в сети, — Леонар поджал губы от обиды. — Она сыграла превосходно роль скромной девы в фартуке, которую соблазняет грозный лорд. Я сам был виноват, что так попался. Молодой и глупый, выпил свой первый кубок страсти и утонул в её порывах, которые не научился остужать в себе. Онёр была обворожительно прекрасна и, очарованный, я танцевал в ритме её желаний, о которых узнал недавно. Но это всё пустое, Химемия. Вы знаете, я понял, что не любил её как человека – я любил свои ощущения с ней, но всё же не могу возненавидеть. Моя семья стала причиной её горя, и если бы она могла простить меня за это, я бы простил ей всё. Да, мы больше не смогли бы оставаться вместе, но я хотя бы не ощущал тяжелый груз на плечах. Но – не судьба. Потому я отпускаю свои чувства и могу сказать одно: я не люблю её, — он долго молчал, ожидая ответа. Не дождался, спросил: — Я навсегда ослеп, графиня? Вы сказали «временно» мне в утешенье?

В этот раз ответ Химемия писала уверенной рукой:

— Не волнуйтесь, Леонар, вы идёте на поправку. Я позабочусь о вас.