Наследники Фауста (СИ) - Клещенко Елена Владимировна - Страница 41

Янка называлась моей сестричкой. Вдвоем мы хлопотали по хозяйству. Престранное было у нас хозяйство — у троих обитателей огромного дома. Расчищенное, пригодное для жизни пространство было в нем как маленький костер в диком лесу, и в дальние коридоры мы с Янкой побаивались ходить.

Тогда же господин Тоцци сказал, что его супруга подыщет нам служанок. Я попыталась воспротивиться, говоря, что наши нужды очень скромны и заботы необременительны, но он ответил коротко, спокойно и твердо: «Вы не должны делать черную работу».

Служанки и вправду скоро нашлись — сестры из предместья, именами Ада и Ханна, потерявшие отца и принужденные зарабатывать на жизнь. Две немолодые девушки охотно приходили в Серый Дом, топили печи, носили воду, прибирались и варили обед. Я не понимала, почему госпожа Клара Тоцци так легко сделала то, что месяц назад не удавалось Марте. Потом узнала от самих девушек: всем известно, что колдуны не могут венчаться в церкви.

Сперва не обходилось без недоразумений. Сроду я никому ничего не приказывала, и трудненько было привыкнуть. Не раз и не два я вспомнила свой первый день в этом доме и как растерялся Кристоф, когда я спросила его повелений! Отчего-то было стыдно говорить худенькой Аде и высокой Ханне, чтобы они делали то, что я обыкновенно назначала делать себе. До того доходило, что я пыталась тайком от них стирать белье и готовить. Но однажды Ада застала меня над корытом и горько расплакалась: госпоже не по нраву, как я стираю? Тогда-то я уразумела, что понапрасну обижаю их. Девушки честно пытаются заслужить свою монету, а я им мешаю. Пришлось оставить в покое корыто с ведрами и учиться отдавать распоряжения так, как следует разумной хозяйке. Из всех забот мне осталось только хождение на рынок.

Янка уже могла кое-что сказать по-немецки и уразуметь сказанное другими, но, увы, слишком мало! Разлука с матерью сделала ее беззащитной, сказать точнее — взрослой. В ней проснулось особое чувство чести, свойственное одиноким и бедным: то самое, что побуждает еще увеличивать одиночество и бедность. Оно было хорошо знакомо мне самой. Я понимала, почему Янка, молча покачав головой, отдает обратно подарок и отказывается от лишнего куска за столом. Мое счастье стыдилось ее беды. Но как мне было объяснить ей, что она сестра мне не только ради чужих, что я люблю ее?! К тому же Марте польская девочка не слишком нравилась, и она давала это понять гораздо более успешно, чем я — свою любовь. Марта не очень-то верила, что мы с Янкой сестры, и намеки ее вели к тому, что неразумно молодой жене брать в дом красивую девчонку. Но я, хоть готова была тревожиться о пустяках — оттого, например, что с утра до полудня не видела мужа, ушедшего к больному или в университетскую библиотеку, — этого, о чем говорила добрая сиделка, нисколько не боялась. Как не предвидела и того, что случилось на самом деле.

Я больше удивилась, чем испугалась. Солнце было нежарким, тень — густой, а я вдруг начала задыхаться: дышала, но воздух будто бы не проникал в грудь. Силы покинули тело, и в глазах заплясали золотые мухи. Кристоф на руках отнес меня в дом, уложил на лавку. Стоя рядом на коленях, взялся за мое запястье — и я увидела, как его встревоженное лицо озаряет улыбка.

— Ничего опасного. Это случается с молодыми женщинами, когда они выходят замуж.

Теперь-то мне кажется, что догадаться было проще простого. Но я не поняла, а спрашивать застыдилась. Трудно привыкнуть к тому, что твой любимый и твой доктор — один и тот же человек, да согласятся со мной все госпожи докторши. И до чего ужасно я поплатилась за свою робость и тугодумие!

На смертном одре вспомню этот час.

Я проснулась как от удара, или словно мне в лицо плеснули холодной воды. Кристофа не было рядом, и сразу, с первого мига, я знала: случилась беда, и мое хваленое предвидение ее не упредило. Вернее, чувство было двойным: непонятное облегчение, веселье, будто была вчера хорошая новость, и я помню о ней, хоть забыла ее саму — и нестерпимая тревога, такая, что впору вскочить с постели, неодетой бежать на улицу, только бы успеть.

Дьявольское серебро исчезло с моей руки. На безымянном пальце невинно розовел коралл, такой же, как у меня в серьгах. Сразу я поняла все, и еще прежде, чем умолкло бессмысленное слово «нет», безумием охватившее голову, — увидела на столе исписанный лист. Встала, не чувствуя пола под ногами, уже зная первое слово: «Прости…»

«Прости, моя любовь. Господь знает, как тяжело мне уйти, ничего тебе не сказав. Но, размыслив, ты поймешь, что иного выхода у меня нет, ведь ты не позволила бы мне сделать то, что я сделал. Я клялся быть тебе защитой и опорой, и потому не могу ждать, пока силы преисподней нанесут удар, равно как и допустить, чтобы ты подвергала себя страшной опасности. Прости мне еще одну вину: я понял, что в скором времени ты сделаешь меня отцом, и скрыл это от тебя, ибо не мог больше медлить с тем, что давно следовало совершить.

Ты уже догадалась, в чем тут штука. Ведь ты сама передала мне его слова: „Способ приобретения, искони свойственный царству тьмы, — честная и справедливая мена“. Только бес может назвать честной мену, о которой знает заранее лишь одна из сторон, так или иначе, если кольцо передается из рук в руки, то этим путем. Надеюсь, перстень понравился тебе. Я мало смыслю в украшениях, но старался выбрать получше.

План мой прост и хоть поэтому должен сработать. Полагаю, что вернусь не поздней чем через восемь недель, и уж тогда мы с тобой вместе будем ожидать нашего сына — непременно сына, а дочку, так и быть, после! Что ты скажешь о том, чтобы назвать его в честь деда? Как-никак мы оба, и ты, и я, обязаны всем добрым и всем злым, что видели в жизни, никому иному как ему — твоему отцу, моему учителю.

Я заберу с собой Ауэрхана, дабы эта зловредная бестия не отравляла тебе жизнь. Дом принадлежит тебе, так же как и все, что в нем. Не вздумай жалеть золота, трать его легко, ни в чем себе не отказывай. Альберто навестит тебя. Я рассказал ему все, не открыл лишь, что кольцо, прежде чем попасть от доминуса Иоганна ко мне, было у тебя. Помни, Альберто — мой друг, и отказ от его помощи будет жестокой обидой. Проси его обо всем, что тебе будет нужно, он исполнит твои желания, как исполнил бы я.

Прошу, любимая, береги себя. Не думай о печальном, тебе этого нельзя сейчас. Ты знаешь, что я не затеваю игру, не имея надежды на выигрыш. Вот крест, что вернусь в самом скором времени. Твой непутевый муж говорит тебе: „До свидания“».

Чернила высохли. Опоздала, бежать некуда. Кристоф не придет? Я одна. Опять одна.

Где-то рядом разбилось стекло. В комнату вбежала Янка, босая и растрепанная, такая же, как в тот вечер, когда стражники увели ее мать. Но ведь я не кричала? Не совсем еще обезумела? Нет, я не кричала… Девочка упала на колени возле стула, на котором я сидела, схватила мою левую руку с коралловым перстнем… и, запрокинув лицо в потолок, запричитала на своем языке! Так плачут в деревнях над покойником, и мне захотелось кричать, и, слава Богу, слезы потекли по моему лицу, жжение у сердца стало утихать. «А-а, пане Кшиштоф!..» — так Янка называла моего мужа. Больше я ничего не могла разобрать в ее плаче, кроме разве латинского наименования холеры (этим словом в ее родном краю проклинают и бранятся).

Но позвольте, позвольте… Я утерла слезы промокшим рукавом рубахи и взглянула ей в глаза. Янка сжала мою руку и другой рукой нежно погладила по плечу. Она знала, что должно было случиться? Знала про кольцо, и чье оно? Знала, что Кристоф ушел? Он говорил с ней?.. Нет, тогда бы она просто утешала меня, а не вопила бы в отчаянии, как я сама…

— Янка! Где Кристоф?! Ты знаешь?

Она ответила мне, страстно и в больших сердцах, да что толку, коли я не поняла ответа! И польская девочка поняла, что я не понимаю: пальчиком коснулась коралла в перстне, сказала «пан Кшиштоф», потом взмахнула рукой, указывая на весь белый свет сразу, и произнесла еще несколько слов, из которых я поняла одно — «дьябла». Diabolae?