Наследники Фауста (СИ) - Клещенко Елена Владимировна - Страница 52

Ну хорошо, госпожа докторша и панна ведьма, продолжим нашу беседу. Первое: что подняло вас из постелек в столь поздний час? Второе: откуда вы обе взялись и как попали сюда? Третье: куда все-таки черти унесли Вагнера? Четвертое: что здесь, в конце концов, происходит?

Я ответила ему честно, как могла. Сперва я боялась, что он опять впадет в каталепсию, услышав имя своего создателя, но он спокойно воспринял как известие о гибели Фауста, так и сообщение о том, что я была проклята волей отца, а муж пытается избавить от проклятия меня.

— Теперь я спрошу, а ты отвечай мне. Кто ты?

Сама сказала — маленький уродец, жаба в склянке. Гомункул.

— Кто создал тебя?

Могла бы догадаться. Тот же, кто создал тебя, хоть при моем создании он и пользовался менее приятной методой.

— Как давно это было?

Опыт начат в мае, а завершился успехом — не знаю когда. Мне было трудно судить.

— Так это долгий процесс?

А беременность — долгий процесс?.. Нет, гомункул вырастает быстрей, за один-два месяца.

— Кристоф не знал о тебе?

Кабы знал, не подверг бы мучениям медленной смерти, как ты полагаешь? Он должен был найти меня, когда вступит во владение домом.

— Так замыслил Фауст?

Да, он так замыслил. А теперь хватит глупых вопросов. Повтори-ка лучше, какая судейская крыса к тебе приходила и что говорила — сам я не разберу в твоей дурной голове.

По всему видно, уродец, запертый в стекле, кое-что смыслил в земных делах! Впрочем, я и сама читала, что подобные создания, сотворенные рукой человека, бывают мудрее демонов. Вдруг да подскажет выход? Я послушно пересказала ему свой разговор с господином Хауфом.

Этот «господин» — сволочь и висельник, а твоего дражайшего супруга не иначе как уронили во младенчестве! Завтра пойдешь на Монастырскую улицу, что за собором, там отыщешь нотариуса Йозефа Кайнца. Назови себя и узнай, кому принадлежал прежде этот дом.

— До Фауста?

Дура! До твоего муженька!

— Как?.. Кому же, по-твоему, он принадлежал?

Я бы сказал, да ты ведь все равно не поверишь ничтожной твари, побежишь перепроверять! Вот и проверь. А теперь оставьте меня. Завтра принесешь еще супа. Или медовой воды — ложка на кварту.

Я опустила крышку ларца. мы посмотрели друг на дружку. Лицо Янки, снизу освещенное пламенем, больше не казалось мне детским.

— Я не знала о таких. Он хочет меду?

— Он так сказал… Ты понимаешь, что он говорит?!

— Да, конечно.

В «Наставлении для беременных» ничего не было сказано о ночных бдениях над книгами — потому, вероятно, что ни единой благоразумной молодой женщине не придет подобная мысль. И все же я сидела в библиотеке за столом Кристофа, как и он, с ногами в кресле, ибо по полу тянуло сквозняком, и в свете двух свечей разбирала латинские и немецкие буквы. Янка не пожелала оставить меня одну и свернулась клубочком в другом кресле.

Я не делала выписок. Что вы, почтенные господа, как вы могли подумать, я, бедная женщина, не прикасаюсь ни к каким книгам, кроме Писания, и к библиотеке колдуна близко не подхожу… Да я всю свою предудущую жизнь только так и читала — полагаясь лишь на память, и она меня не подводила. Я решила узнать, как создаются гомункулы.

Без малого час я потратила на заведомую ложь. Гнилые яйца в навозной куче, женские волосы — полгода назад я и без подсказки учителя определила бы эти измышления как бредовые, но теперь я была готова верить всем и вся, и только десятая или двенадцатая очевидная глупость убедила меня, что мой отец хранил этот почтенный труд как курьезный раритет.

Другой найденный мной отрывок был лучше. Он начинался с рассмотрения естественной беременности, и все это я прочла с тем большим любопытством, что сведения касались меня самое. Автор рассуждал о полнокровии и малокровии и без колебаний определял кровь как самонужнейшее вещество для сотворения ребенка в теле матери.

Кровь, кровь, опять кровь. Сколько же мы говорили о крови в эти дни. Что-то забрезжило в моем уме, но я смогла выстроить умозаключения лишь тогда, когда прочла описание опыта. «Кварту крови поместить в колбу и направлять ее сворачивание так, чтобы вышло тело, человеческому подобное…» Гомункула создал Фауст. Кварту чистой крови он в мае сего года попросил у своего верного ученика, и тогда же навещал дом, и тогда же, по словам уродца, был начат опыт…

Единственное же руководство, написанное по-немецки, рассказывало о более важных вещах, а именно о том, как искусственное существо обретает душу и разум. Сотворение души — непосильный труд для того, кто сам получил свою душу из руки Господа, но коль скоро сотворено подобие тела, пусть жалкое и несовершенное, отчего бы не приискать ему бестелесной души? Как утверждает безымянный мудрец, эфирная сущность, лишенная тела, рада-радехонька найти приют в оболочке гомункула. Он забыл уточнить только, чем эта сущность является на самом деле, и по какой причине, а равно и с какой целью она возникает — не нарочно же затем, чтобы одушевить тварь в колбе!

Если верить Парацельсу, невидимый мир населен бестелесными сущностями весьма обильно. Одни из этих сущностей он называет телами особого рода, другие же — душами или духами, и приискивает для них имена весьма причудливые, греческие, еврейские или же не принадлежащие ни к одному земному языку. Я проглядела все относящееся к «элементарным духам» четырех стихий, растений и трав, к «эвеструмам» и «трарамусам», причиняющим видения и голоса, «фантазматам», что липнут к людям и боятся красного коралла, «ларвам»-личинкам, порождениям дурных или трусливых помыслов, — все они казались только тенями тени, обломками целого, хотя в каждой разновидности были мудрые, ведающие то, что скрыто от человека. «Флагэ» — дух, что покровительствует простому смертному и подчиняется магу, несомненно, мудр и всеведущ, но никогда не проявляет себя, говоря из чужого тела, а показывается лишь иногда в кристалле или сосуде с водой. Впрочем, колба гомункула разве не сосуд?.. «Каббали» — неупокоенные души, обреченные бродить там, где до смерти обреталось тело, не находя пути ни в рай, ни в преисподнюю и безуспешно пытаясь вернуться в земную жизнь. Они, как и бесы, причиняют одержания, силой, пусть на время, захватывая тело, им не принадлежащее. Здесь мне пришла в голову мысль, которую я не стала додумывать, ибо все-таки начала засыпать.

Глава 9

Итак, я находился в маленькой комнатке сельского трактира, в компании одного лишь верного друга — Ауэрхана, с золотым обручальным перстнем на правой руке и серебряным кольцом на левой. Я выжидал, пока стихнет шум внизу. Иных причин медлить у меня не осталось.

Я не испытывал страха. Ничего похожего на мучительные кошмары прошлых ночей. Каморка весьма походила на проклятую комнату в Пратау — там же дверь и окно, даже резная кровать вроде нашей, саксонской; разум отмечал все это, но сердце отказывалось видеть дурное предзнаменование.

Когда-то, давным-давно, я видел, как швейцарец-наемник управляется с мечом. Он метался по поляне, окруженный стальным сиянием, будто архангел Михаил, да простится мне это сравнение, и те, кто пытался вступить в игру, осенними листьями разлетались в стороны. Я не пытался: ни юношеский задор, ни насмешки хорошенькой маркитантки не заставили меня настолько потерять голову. С таким фехтовальщиком я не смог бы сравниться, даже если бы потратил на уроки половину того времени, которое провел за книгами. Впрочем, сходное, но более обидное чувство я испытал, слушая Меланхтона и Везалия: уже не зависть, еще не смирение, чувство муравья, которому повелели срыть гору и позабыли одарить ради этого бессмертием. Но как знать, может, для того Господь помог мне стать плохим ученым и плохим фехтовальщиком, чтобы вышел неплохой оратор, способный соединить в себе начатки обоих искусств и переврать самого черта?!