Наследники Фауста (СИ) - Клещенко Елена Владимировна - Страница 71

Оказывается, весь город знает, что Филиппу фон Гуттену составлял гороскоп сам доктор Фауст, и назвать этот гороскоп скверным — значит промолчать. Губернатору суждена гибель, погибнут и все немцы, кто ходил или пойдет в Эльдорадо, погибнут и все корабли, везущие немцев, и все, кто примет участие в их затеях… К слову сказать, та эскадра, от которой мы отстали, в Коро не пришла.

Мой собеседник жрал водку, делал непристойные жесты закатному солнцу за окошком и повторял снова и снова, мешая латынь с испанским: он-де не дурак, в новую экспедицию не пошел, хватило с него одного раза, пусть сумасшедшие ищут дьявольское золото, проклятое самим Фаустом, а он не желает себе чужой беды. Удивительно (сказал бы я, когда бы не был учеником своего учителя), в Испании астрологов преследуют куда свирепее, чем у нас, а верят их словам куда больше.

Тут-то мне припомнилось наше последнее свидание с Хельмутом и его притча о друзьях Кае и Тите, в чьих гороскопах говорится разное. Он не мог не знать, что предсказание Фауста не сулит Вельзеру и фон Гуттену удачи в Венесуэле. Нехитро было узнать и о моем гороскопе: учитель не раз при свидетелях похвалялся, что в учениках у него любимец Фортуны, «везучий не по уму», как он изволил выражаться.

Мой любезный друг решил поверить астрологические выкладки практикой, как и следует ученому. Тит — это Кристоф Вагнер, Кай — Филипп фон Гуттен или Бартоломей Вельзер, а господин Хауф надумал хитрость: привязать к бревну окованный сундук и поглядеть, потонет ли то и другое или останется на плаву. «А ведь, может статься, ты найдешь там золото…» Моя ли удача победит их злосчастье — хорошо: дом Вельзеров добудет сокровищ вдесятеро больше против выскочки Писарро и, пожалуй, отблагодарит своего верного помощника. Я ли сгину вместе со всеми немцами — и это будет неплохо. Хитрый бес.

Я спросил у доктора, какова была первая экспедиция. К тому времени речь его была уж вовсе невнятной, но я понял примерно следующее. За пустынным побережьем начинаются сырые леса, где произрастают райские плоды, обитают животные, похожие разом на свинью и собаку или на крысу в драконьих латах, а также прекрасные амазонки, благосклонные к немцам и испанцам. В тех же лесах люди мрут от лихорадки и воспаления легких, а бывает, что и от голода, когда не могут охотиться. Там текут широкие реки, из которых одна — самая могучая. Реки нельзя пересечь ни вплавь, ни на лошади, потому что, если я верно его понял и он не шутил, рыбы этих рек съедают живое мясо быстрее, чем волки зайца. (В этом месте рассказа доктор сложил вместе ладони со скрюченными пальцами и принялся щелкать этим капканом, повторяя: «Рыбы! Рыбы! Маленькие рыбки раба на цепи сожрали прежде, чем наш поп прочел „Отче наш“, ты понял меня?» — а затем примолк и, выругавшись по-своему, хватил еще кружку.) О пятнистых кошках ягуарах и о коварстве дикарей я наслушался еще прежде. Далее сказочный лес, населенный красотками, сменяется каменистым плоскогорьем, где нечего есть, кроме ящериц и туземцев, женщины которых так страшны, что даже после многомесячного воздержания не кажутся желанными… Впрочем, возможно, у них к тому времени просто закончились и вино, и это пойло. Пришлось вернуться с позором, не достигнув Эльдорадо и Дома Солнца.

Что ж, бежать мне некуда. В лесу смерть гадательная, там я, врач, по крайней мере нужен моим спутникам. Здесь, в Коро, моя смерть ходит открыто, с клинком и аркебузой, таращится на меня из каждого переулка, из-за каждого столика в харчевне. Здесь я не нужен никому, ни испанцам, ни католику-губернатору, ни, менее всего, собрату-медику. Пускай все будет по Хельмутову слову — и по слову доминуса. Я, досточтимые господа, с молодых лет привык доверять учителю.

Глава 4

Гомункул удивился, когда я подошла к нему с кувшином.

Недавно вроде меняла, балуешь меня… Ух ты, черт побери, это еще что?

Я поставила кувшин и села за стол, опершись локтями.

— Это рейнское. Немного, пол-ложки на кварту. Дядюшка обмолвился, вы прежде любили это вино.

Уродец так и встрепенулся в растворе. Лысый, красный, морщинистый и жуткий, будто мертвый птенец.

Догадалась-таки?!

— Догадалась.

Умна, все же умна, хоть и тугодумка. Ну что ж, смотри, смотри на меня. По-другому воображала эту встречу, а?!

— Да, такого мне в голову не приходило. В детстве думала, как все сироты, что отец приедет за мной на прекрасном коне…

Было время, я ездил верхом, и кони были…

— Только за мной вы не приехали. Я не упрекаю, я верю, что вы не знали.

Знал. Он тебе наврал, все я знал. Довольна?

— Довольна. Я понимаю. Зачем такому, как вы, жена и дочь?

А вот и пригодилась. Стакан воды подать… немощному папеньке…

Он рассмеялся нервозным, пьяным смехом. Я рассмеялась тоже.

— Дело ваше, верить или нет, но за эти полгода я успела вас полюбить. И того Фауста, о котором рассказывал Кристоф, и вот это творение, с которым говорила по вечерам.

Того больше нет, тот умер. А это, перед тобой, — не творение, а тварь.

— Но все же вы сделали, что задумали. Создали гомункула и посрамили нечистого, не дав ему завладеть вашей душой.

Здесь ты права. Только это и утешает — как подумаю, что у него была за рожа… Нет меня! Нет! Ни в лимбе, нигде! Выкуси!

— Вы начали создание гомункула за несколько месяцев? И сперва он не имел души?

Ну ясно. На что ему душа, пока телом он шматок мяса? Я думал дать ему еще подрасти, да времени не хватило. Умирал я.

— Что же вы начали так поздно?

Ты поговори у меня! Поздно ей, видите ли, учить меня взялась! Думаешь, просто было собрать все знания? Продумать недостающее, провести предварительные опыты?! Я и так держался из последних сил, еле отбивался, кровь себе отравил, думал — сдохну… А все равно ни черта не вышло.

— Как — ни черта? А…

Да так уж, ни черта. Я намеревался сделать человеческое тело.

— Которое потом вышло бы из колбы и зажило как человек, свободный от договора?!

Именно. Чистый, как младенец. С иной кровью в жилах. А вышел урод. У меня теперь легких нет, гортани, кажется, тоже, да и еще кой-чего. Пришлось остаться в скорлупе. Зато мысли мои ты слышишь. Так-то вот, Мария — хотел твой батюшка прикупить третью жизнь, а попал между жизнью и смертью. Ошибка в опыте.

Едва ли не впервые он назвал меня по имени.

— Что же теперь?

Теперь — не разбивай колбу. Охота мне еще пожить, пусть и в этом обличьи, а туда неохота. Там вой и скрежет зубовный, в высшей степени верно… Эй, ты тоже пьешь вино?

— В книгах пишут, что малые количества вина полезны женщине… при иных состояниях.

При иных?.. Провалиться мне на этом месте, да ты в тягости!.. И не заметил до сих пор, козел старый! Но Тефель… Ну, господин Вагнер, вернись только! Чтобы мой ученик, да дочку учителя!..

Он снова расхохотался, давясь раствором. Клянусь чем хотите, он был рад!

Нет, а не слишком ли ты хороша для этого недоумка? Ты, поди, красивая выросла? Похожа на меня, прежнего? И головка ясная — моя дочь. А он-то славный малый, но так — одной звезды недостает. И староват для тебя, если уж на то пошло.

— Уж извините, позабыли испросить вашего благословения, — весело огрызнулась я. — Скажите лучше, хоть теперь-то, откуда вы знаете, что он вернется? И что ему грозит?

Про Венесуэлу знаю из гороскопа, собственноручно мною составленного для этих скупердяев. Или я даром деньги с них брал, или эта экспедиция погибла еще в море.

— Так…

Что тебе — так? Он погибнуть не должен, или, опять же, его гороскоп врал и куманек тоже врал. Знать бы, когда я ошибся — когда о нем считал или об этих кораблях…

— Буду думать, что о кораблях. Может, он и не отплыл с ними?

Может, и не отплыл. Чего доброго, еще и сумел сделать то, за чем отправился. Тогда разобьете колбу. Не вечно мне бегать от кредиторов.