Наследники Фауста (СИ) - Клещенко Елена Владимировна - Страница 76

Я исполнила просьбу мужа и назвала сына Иоганнесом, по деду, но радовалась, когда в чертах сына находила сходство не с собой и не с дедом, а с отцом. Окружающие женщины наперебой твердили мне, что маленький Иоганнес — мое повторение и что это самый благоприятный знак, когда сын походит на мать, но я видела другое. Брови, которые сразу же стали подниматься вверх, едва он выучился пристально смотреть, глаза и подбородок, и даже горбинка крошечного носа — все было образом Кристофа, и других, более благоприятных примет на свете быть не могло.

Мне надлежало быть счастливой, но по правде я едва справлялась с тоской. Кто знает, от какой глупости, я ждала не только сына, но и мужа. (Не так ли бывает в сказках и песнях: князь возвращается, а дома у него маленький сын в колыбели.) Но не исполнилось: я была с сыном на руках и по-прежнему ничего не знала о Кристофе.

В первые же дни я спросила у господина Майера, где Кетхен, — моя прежняя приятельница исчезла из его дома. Учитель коротко ответил, что она взяла расчет и выходит замуж, «потому что ей необходимо это сделать как можно скорее». Я спросила, не за студента ли она выходит и не Генрихом ли того зовут. «Она тебе говорила о нем? Бедный малый больше не студент, и, пожалуй, так лучше и для него, и для науки».

Я встретила их, когда шла из ратуши. Генрих вел молодую жену под руку. Парень был одет совсем не так скверно, как в тот день, когда он сел выпивать с господином Шварцем. То ли нашел себе выгодную службу, то ли помер его богатый родственник, о котором болтал Антон, но на плечах его была мантия дорогого сукна, на ногах модные башмаки, на груди золотая цепь, а на поясе — кошель, явно не из пустого щегольства подвешенный.

Кетхен, то есть, пожалуй, ныне Катарина, разоделась в пурпурный бархат, как и мечтала некогда, но даже без подсказки учителя я догадалась бы, что она отсчитывает тот же срок, который недавно истек у меня. Мы расцеловались, затем она церемонно представила своего мужа, приказчика у Шульца, тут же весело пересказала все, о чем Амалия болтала по соседям, спросила, вправду ли так стар мой супруг, и надолго ли я сюда, и много ли мне оставила тетушка, и сильно ли я по ней горюю, и может ли она навестить меня и посмотреть моего сына… Генрих вежливо улыбался, не подавая виду, что знаком со мной. И то верно, стоит ли молодому мужу вспоминать, как он перемигивался со служанкой, прибирающей у профессора? Тем паче, что и служанка эта больше не служанка, а докторша и владелица дома… Страшный день, что выпал на его и мою долю прошлым летом, кажется, не оставил в его разуме никаких следов — если не считать таковыми переход из ученого сословия в торговое и отказ от холостой жизни в пользу супружества.

Мы раскланялись и распрощались, а мне пришли странные мысли, пока я торопилась домой. Вот нечистый затеял игру, думая заполучить мою душу, крутил так и сяк, запутал множество людей, но кому он повредил? Без его козней Генрих по сей день бы оставался беспутным и бездарным студентом, причинял наставникам головную боль и заставлял великих римлян переворачиваться в гробах, а Кетхен, вернее всего, оказалась бы обманутой и обесчещенной — я хорошо помнила, как она глядела на того, кого полагала Генрихом. Теперь же бывшая судомойка — законная жена, а торговые записи, кажется, даются Генриху легче, чем латынь. Одним плохим врачом или юристом меньше, одним хорошим коммерсантом больше — не есть ли это двойное благо? И сама я не стала, как стращал меня Дядюшка, грязной и забитой монахиней или женой купца, а исполнила все свои желания и вдобавок изведала земную любовь. Как же произошло столько добра от злых помыслов? Назвать источником добра Дядюшку мне не позволяло благочестие, а меня саму с моим упрямством и гордостью — не позволяла скромность. И вернее всего, это означало одно: мне не все ведомо. Как знать, в чем была подлинная его цель и кто расплачивается за все сии блага… Кто? А ты и вправду не догадываешься, милая, — кто?!

Но вот что случилось, когда Иоганнесу исполнилось две недели. Мы с Янкой были во дворе: я качала сына, она развешивала пеленки, и тут перед наши очи явился не кто иной как виттенбергский студент Карл. Поприветствовав нас и поклонившись, он вручил мне письмо. И не развертывая его, я поняла, кто отправитель: немецкий адрес был выведен латинскими буквами; наше начертание всегда с трудом дается иноземцам. Мне писал Альберто Тоцци, и после приветствия и упрека (зачем не сказалась ему перед отъездом), в письме стояло следующее:

«Теперь молюсь о том, чтобы Карл не разминулся с вами; если же вы намереваетесь возвращаться, Мария, отложите это намерение, хотя бы вам пришлось развязать узлы, отослать карету и обратиться к вашей приемной матери с просьбой приютить вас! — ибо я вынужден сообщить скверную новость. На пятый день от вашего отъезда в Серый Дом нагрянули судейские с обыском, и между ними известный вам человек, имеющий степень доктора права и богословия. Не знаю наверное, как они собирались объяснять свое вторжение, буде не найдут ничего предосудительного, но, вероятнее всего, они были уверены, что результат обыска станет и его оправданием. Результат оказался таков, что о нем по сей день говорит весь город. Господин юрист вошел в Серый Дом живой, здоровый и пылающий праведной заботой, а менее чем через час солдаты вынесли оттуда его мертвое тело, сами перепуганные насмерть. По словам моего племянника (сам он там не был, но говорил с одним из видоков), господин этот во время обыска ни с того ни с сего впал в безумие: швырнул об пол сосуд, который держал в руках, — сосуд разбился, по комнате разошлось ужасное зловоние, а он, будто охваченный приступом эпилепсии, рухнул на пол, прямо в осколки и мерзостную жижу, и принялся корчиться, и кричал, что демоны разрывают его на части, терзают его и мучают, и сам ранил ногтями свою голову и лицо, и молил о пощаде, пока не умер. Двое же из тех, кто был с ним и вошел в ту же комнату, после смерти его впали в безумие и хохотали радостно, будто пьяные, но это вскоре прошло.

Демонов смело отнесу на счет воображения судейских, неустанно трудящихся на процессах о ведовстве и притом знакомых с обстоятельствами смерти прежнего хозяина дома. Но главное не подлежит сомнению: ваш недоброжелатель мертв, отпет и похоронен. Причиной его смерти никто не называет колдовство — я разумею, никто из облеченных властью не делает этого прилюдно, и мой племянник не знает, или не хочет сказать даже мне, какие еще улики принес проклятый обыск. Однако вы сами видите, Мария, сколь опасно было бы вам сейчас появиться в Виттенберге. Ежеденно молю Господа и Пречистую Деву, чтобы этого не случилось.

Я поразмыслил и о том, что произойдет, если ваш супруг неожиданно вернется и отправится прямо в Серый Дом, и сам зашел туда. Дом не охраняется, двери не заперты, но охотников заходить в них нет. Впрочем, по словам моего племянника, кроме мертвого тела из дома вынесли два или три сундука, с деньгами ли, с книгами или с тем и другим. Грешен, я зашел в библиотеку и кое-что взял оттуда, — верну, как только увижу вас или Кристофа. Кроме того, я оставил ему послание, которое легко заметить, но трудно стереть, и в нем написал, чтобы он зашел ко мне. Храни вас Господь, Мария».

Студент молча ждал, пока я дочитаю. Я поблагодарила его и спросила, когда он намеревается вернуться, думая передать с ним ответ.

— Я не вернусь в Виттенберг.

— Как же это? — строго спросила я. — Вы прервете учение?

Ну как тебе объяснить, что не надобен ты моей сестричке, и нет ровно никакой нужды ломать твою юную жизнь ради ее синих глазок, ибо все это будет впустую?!

— Здесь тоже есть университет, и я поступлю в него. — Очень знакомо наклонив голову, он взглянул на меня в упор и закончил: — Если господин Вагнер не вернется, мне все равно, где и от кого получить магистерское звание. Или же не получить его совсем.

Это было забавно и по-юношески патетично, но пришлось признать, что я недооценила молодого человека. Мне и в голову не приходило, что он рвется послужить не только Янке, но и мне — жене любимого учителя, попавшей в беду.