Япония, японцы и японоведы - Латышев Игорь - Страница 165

Еженедельные совещания в кабинете посла преследовали своей целью обсуждение наиболее важных вопросов, связанных с текущими событиями и оценками ситуации в Японии. Дискуссии и совещания предворялись иногда сообщениями посла о каких-либо важных известиях, полученных им из Москвы. Основную группу выступавших составляли на этих совещаниях мидовские работники, главным образом советники. Изредка с какими-либо сообщениями выступали военный и морской атташе, а также представители торгпредства. Молча сидели, если их ни о чем не спрашивал посол, представители прочих ведомств ("Аэрофлота", "Интуриста", "Международной книги", "ССОДа"). Что же касается журналистов, то высказывать свои суждения по тем или иным вопросам и тем более не соглашаться с мнениями посольских работников считал возможным, пожалуй, лишь я. Другие же мои коллеги предпочитали помалкивать. Естественно, что мои критические замечания не могли не раздражать как советников посла, так и его самого. Но учитывая независимое положение собкоров "Правды", да к тому же и мой почтенный возраст, меня не ограничивали в подобных выступлениях, хотя и активной поддержки со стороны присутствовавших я обычно не получал.

Чаще всего моей критике подвергались "новые взгляды" Москвы на территориальный спор Советского Союза с Японией, суть которых сводилась к тогда еще еле заметным, но все-таки ощутимым подвижкам навстречу необоснованным японским территориальным притязаниям. Поскольку эти веяния шли из Москвы, а точнее - из окружения нового министра иностранных дел Э. А. Шеварднадзе, то послом Соловьевым они воспринимались однозначно как непререкаемые предписания к исполнению. Этому-то я и противился, что стало в дальнейшем сказываться на теплоте отношений Соловьева со мной. Но внешне тогда это ни в чем не проявилось.

В 1990 году на смену Соловьеву послом Советского Союза в Японии был назначен другой мой давний знакомый: Людвиг Александрович Чижов, занимавший в МИДе перед тем высокий пост главы одного из управлений. Как и Соловьева, Чижова я знал с 1960 года, когда он вместе с однокашником Ю. Д. Кузнецовым прибыл в посольство СССР в качестве стажера-студента МГИМО и в течение нескольких месяцев практиковался там в дипломатических делах и японском языке. В те далекие годы Чижов собирался как будто поступать в аспирантуру нашего института и вел даже со мной разговоры на эту тему. Но потом он предпочел все-таки дипломатическое поприще и на протяжении всех последующих лет занимался в МИДе японскими делами.

Новый посол являл собой идеальный образец карьерного дипломата высшей квалификации, посвятившего всего себя одному делу - делу решения сложных вопросов советско-японских отношений. Его компетентность подкреплялась длительным стажем работы в качестве главного мидовского знатока японского языка, которому доверялась переводческая работа при встречах высших руководителей нашей страны с японскими представителями соответствующего уровня. Отличительной чертой характера Чижова была с давних пор педантичная приверженность нормам дипломатического протокола и букве договорных документов, подписанных ранее между нашими странами. Глубокий смысл своей дипломатической работы он видел в заботе о неукоснительном соблюдении всех существующих советско-японских соглашений. Иногда мне казалось, что эти заботы превалировали в его сознании над заботой о реальных национальных интересах нашей страны. Такое пристрастие к дипломатическим бумагам создало Чижову в мидовских верхах репутацию не только большого знатока своего дела, но и человека весьма ответственного, взвешенного в своих суждениях, чрезвычайно осмотрительного, и притом способного воспрепятствовать любым отклонениям нашей политики на японском направлении от ранее установленного курса.

Внешне Чижов держался везде и всегда чинно, не допуская ни с кем излишней фамильярности. Говорил он обычно медленно, тихо и твердо. На совещаниях в кабинете посла, которые продолжались и при нем проводиться еженедельно по понедельникам, Чижов был сух со всеми присутствующими, немногословен, не допускал отклонений от повестки дня, но в то же время не позволял себе никаких грубостей в отношении присутствовавших. Как и с Соловьевым, я сохранял с ним в личных беседах прежнюю форму нашего общения на "ты", ну а на совещаниях, естественно, обращался к нему по имени и отчеству, так же как и он ко мне.

В ходе упомянутых совещаний и при Чижове у меня не раз возникали споры с посольскими работниками по поводу тех или иных решений руководства МИД СССР, что, разумеется, не способствовало появлению особой теплоты в моих отношениях с Чижовым. Препятствовали тому же и некоторые особенности его характера: сухость и чопорность при общении с окружавшими его людьми, настороженность в отношении любых предложений, связанных с отклонением от норм, сложившихся в советско-японских отношениях, постоянная забота о сохранении своего верховенства в решении любых, даже мелких текущих посольских дел, замкнутость и нежелание откровенничать ни с кем ни по каким вопросам. И все-таки Чижов как посол мне нравился. Я считал его более надежным выразителем и защитником национальных интересов нашей страны, чем Соловьева. Нравился мне, в частности, консервативный подход Чижова к советско-японским отношениям.

Но при всем при этом Чижову, как и Соловьеву, присуще было общее для всех наших мидовцев сугубо чиновничье отношение к своим служебным делам. Стремление никогда и ни в чем не возражать начальству и следовать неизменно его указаниям, даже тогда, когда в душе он не был с ними согласен, доминировало у него над всеми прочими порывами души. Поэтому я не ждал от Чижова активной поддержки моих выступлений в "Правде" с критикой различных отклонений от прежней твердой позиции МИДа СССР в территориальных спорах с Японией. Но и в споре со мной он не вступал и не осуждал мои статьи заочно. И это уже было отрадно: такая позиция посла была отнюдь не худшим вариантом в дни, когда поборники "нового мышления" приступили к повсеместному расшатыванию основ прежней советской внешней политики. Гораздо хуже для национальных интересов нашей страны был бы приезд в Японию не в меру ретивого "реформатора"-дуролома.

Что можно еще сказать о жизни в Японии моих соотечественников во второй половине 80-х - начале 90-х годов?

Многие из нас, разумеется, гораздо внимательнее, чем прежде, следили за ходом событий на нашей Родине. Поначалу едва ли не все мои друзья-соотечественники воспринимали горбачевскую "перестройку" как важный поворот к лучшему. Курс Горбачева на "перестройку" порождал надежды на обновление и экономической и политической структуры нашей страны и отказ руководства КПСС от ряда заведомо устаревших идеологических догм, сковывавших дальнейшее поступательное развитие нашего общества. Надеялись мы, в частности, на приход к руководству партией и правительством более молодых, более грамотных во всех отношениях и более смелых в своих помыслах лидеров, способных осуществить такие экономические реформы и такие социальные и политические преобразования, которые привели бы к общему повышению жизненного уровня населения нашей страны, к ускорению роста ее валового национального продукта, к упрочению ее влияния на ход мировых событий. И поначалу казалось, что курс Горбачева на "перестройку" являл собой долгожданный старт движению именно в таком направлении.

Никогда прежде, будучи в Японии, не читали мы с женой с таким вниманием все приходившие к нам в корпункт московские газеты и журналы. С особым интересом читались нами статьи в "Огоньке", "Литературной газете" и "Аргументах и фактах", в редакциях которых укрепились наиболее радикально настроенные сторонники реформ. С одобрением встречали мы и статьи, где разоблачались и подвергались суровой критике и незаконные деяния властей в сталинские времена, и недостойное поведение отдельных кремлевских вельмож во времена Хрущева, Брежнева и Андропова. Читая эти материалы, мы были преисполнены ожиданиями того времени, когда на смену прежней когорте консервативно настроенных кремлевских руководителей придут энергичные и грамотные политики-патриоты, политики-реформаторы, способные вымести весь мусор из партийного и государственного аппарата страны и подчинить всю деятельность этих аппаратов обеспечению интересов широких слоев трудового населения, могуществу нашей родины. С наивным доверием относились мы с женой поначалу и к таким видным поборникам "перестройки" как В. Коротич, Г. Попов, А. Аганбегян, С. Станкевич и ряд других их единомышленников, которые стали появляться в Японии чем дальше, тем в большем количестве. Их выступления на совещаниях у посла, а также в клубе посольства привлекали к себе всеобщий интерес. Но при непосредственном соприкосновении с ними у меня стали чем дальше, тем больше возникать сомнения в их политической компетентности, по крайней мере в вопросах, связанных с оценками внешней политики Советского Союза, Соединенных Штатов и Японии. Особенно заметно сквозила в их выступлениях недооценка тех угроз, которые продолжала и в те годы создавать безопасности и целостности нашей страны внешняя политика Соединенных Штатов, не отказавшихся и в условиях разрядки международной напряженности от курса на наращивание своего военного превосходства над Советским Союзом. Тогда я расценивал подобные взгляды и высказывания названных "застрельщиков перестройки" как благое заблуждение, связанное с их недостаточной осведомленностью в вопросах международных отношений, хотя теперь мне уже ясно, что в действительности за ними скрывались затаенные проамериканские настроения и скрытая нелюбовь к своей стране.