Изобретательница динамита: Оригиналка - Егоренков Алексей М. - Страница 5

— А почему на уроках литературы или рисования нам хотя бы не сообщили, что нужно уметь рисовать и сочинять? — говорит она. — Людей сроду интересуют только порнуха, насилие и ярмарочное уродство. Вот что должен давать человечеству настоящий художник!

Вообще говоря, это не совсем так. В отечественной рекламе, например, доля работ, которые содержат элементы эротики, агрессии или гротеска, составляет не больше семидесяти процентов. Остальная реклама вполне пристойна, даже местами официальна.

— Сядь поешь, — советую сестре. — Вон, тощая стала, как жертва концлагеря.

— Нам хотели привить любовь к искусству, да, но почему нам не рассказали ничего про вред от картин, музыки и книг? — никак не уймется она. — Если нас хотели сделать достойными единицами стабильного общества, продолжает Криська, — то почему не научили, что настоящий талант ведет к нищете и горю? — говорит. — Почему не научили, что быть излишне умными плохо? Что плохо — понимать и чувствовать?

В школе моя сестра была конфетка. Девочка-лисичка: из косметики только тушь на ресницах и немного помады. Темно-золотистые волосы, ямочки на румяных щеках… Парни с нашей параллели бегали за ней толпами. И все завидовали мне, потому что именно со мной она шла с уроков, именно я тащил ее рюкзак. Именно со мной она болтала и бегала курить на переменах, танцевала на «огоньках», пила вино на выпускном.

Говорю:

— Да… Надо было тебя оттрахать, когда была возможность.

Криська оборачивается, сжимая в одной руке тарелку, а в другой полотенце, и молча на меня смотрит, недоуменно подняв брови.

— В смысле, ты мне тогда очень нравилась как женщина, поясняю, зачерпывая ложку супа и отправляя ее себе в рот. — Когда мы учились в одном классе. И каким же я был дурачком… — говорю.

Меня всегда останавливало то, что мы брат и сестра. Я стеснялся даже полапать эту девчонку. А ведь мы спали на соседних кроватях.

— Что значит: «когда была возможность»? — Ее рука проводит полотенцем по эмалированной тарелке, усыпанной бисеринками воды.

— Ну, а разве не было? Внешность у меня нормальная, — говорю. — Мы были уже половозрелые. Ты что — отказала бы, если бы я настаивал?

Мы спали на соседних кроватях, а ее родителей неделями не бывало дома, и мы оставались совсем одни.

— А сейчас? — спрашивает она, переводя взгляд на тарелку в своих руках.

— Что — сейчас? — не пойму.

— Нет возможности? — Ее губы вытянуты в бледную полоску, на скулах бугорки мышц. Она пристально разглядывает тарелку, полирует ее, едва не обдирая эмаль.

— А, — говорю, снова принимаясь за суп. — Сейчас… — говорю. — Сейчас ты мне уже не нравишься.

Тем более я и теперь не смог бы закрыть глаза на то, что она моя сестра. Особенно теперь. Только под градусом у меня получается откровенно высказаться.

Криська рассматривает тарелку на свет, с грохотом кладет ее в штабель и вынимает из мойки следующую.

Глава 6

Каждому хочется считать себя огражденным от рекламной промывки мозгов, но, поверьте, это не так. Реклама правит моей жизнью, точно так же она правит и вашей.

Единственное, что отличает меня от непрофессионала, — способность оценивать по рекламе товар. Видите ли, реклама бывает плохой и хорошей, дорогой и дешевой, простой и сложной, но независимо от этого ее можно разделить по престижности товара на несколько уровней. Скажем так: чем больше мер предпринял рекламист, чтобы заинтересовать вас, чем больше выгоды, льгот, наград и счастья вам обещано — тем ниже престижность. Либо товар совсем нов и ему нужна раскрутка, либо цена не соответствует качеству.

Сижу за столиком, пытаясь изобразить на листе А4 очередную вариацию логотипа для крупного заказчика. Должно выйти что-нибудь на морскую тему, но в двух цветах, без рыбок, птичек и корабликов, простое и неординарное одновременно. Задача нелегка, поэтому я взял проект домой на выходные.

Криська с раннего утра в разъездах, приходит и уходит, приносит еду, варит кашу для детской бутылочки, кормит ребенка, укладывает его спать, потом несколько раз куда-то отправляется, каждый раз принося по паре тесаных деревянных досок. Если вам доводилось видеть, как женщина носит лестницу, то представьте себе женщину с двумя лестницами, и вы ясно увидите мою неадекватную сестричку, которая втаскивает в квартиру брусья и горбыли, ставя их в угол за шкаф.

— Зачем тебе все это? — спрашиваю.

— Пригодится, — говорит сестра. — Хочешь, помоги. Я не могу утащить больше двух за один раз, а там еще почти двадцать штук.

— Зачем тебе столько досок? — не могу понять. — Что ты собралась городить?

— Поможешь — когда-нибудь покажу, — говорит Криська, хитро улыбаясь.

Делать мне нечего — таскать неизвестно откуда какие-то деревяшки хрен поймешь зачем. У меня найдутся занятия важнее, чем Криськина блажь.

— Известно откуда, — говорит сестра. — Со склада стройматериалов, который около метро.

Она что, средь бела дня ворует доски со склада?

— Вот еще! — Криська морщится. — Я их купила, — сообщает.

Если на свете есть человек, который может найти достойное применение денежкам, — это она, моя сестренка. Обращайтесь.

— Поможешь носить? — Криська смотрит на меня с надеждой.

— Извини, Кристина, — качаю головой. — Я очень-очень занят.

Сестра минуту стоит в раздумьях. Потом пожимает плечами и уходит, щелкнув замком на входной двери. Отправляется за следующими двумя горбылями, купленными за свои кровные.

Когда-то в квартире было тихо. Теперь о тишине и покое можно забыть: либо в кроватке плачет Криськин ребенок, либо сама Криська вваливается в квартиру, с грохотом затаскивая свои пиломатериалы. Прихожая, а потом и кухня, где по углам стоят штабеля досок, постепенно приобретает нестабильный, незаконченный вид. Будто скоро здесь начнется ремонт, какое-то переустройство… Весь мой мирный домашний быт принимает подобные очертания.

Я могу спасаться только одним способом: создавая моральный противовес. Посреди растущего домашнего хаоса, в окружении шума и суеты я спокойно рисую, провожу твердые аккуратные линии. Листочки с неудачными пробами складываю в стопку справа. Слева у меня стопка чистой бумаги. Удачных проб пока нет, но они обязательно появятся. Главное — старательно и спокойно рисовать.

После десятка неудачных попыток у меня готов очередной эскиз. Остается еще один, и можно отдохнуть.

За окном темнеет, я зажигаю лампу. Криськины походы прекращаются. Еще пару часов от нее в квартире шумно: сестра гремит на кухне посудой, хлопает дверцей холодильника. Потом в доме наконец наступает полная тишина — такая, когда слышен писк вольфрамовой спиральки в старой настольной лампе.

— Коля. — Сестра усаживается рядом и заглядывает мне в глаза. Скажи, почему ты не рисуешь?

А чем я, по ее мнению, занимаюсь сейчас?

— Я не про эти рекламные наброски. — Криська качает головой, запуская пальцы в крашеные волосы. — Я про настоящее.

— Это более чем настоящее, — говорю. — За это платят деньги.

— Это — не искусство. — Сестра кивает на мой набросок. — В настоящий рисунок не вкладывают понятие «деньги».

Не пойму, о чем она. Я делаю работу, которая мне дается. Которая мне нравится. На которую я способен. Я знаю, что умею рисовать. Между прочим, она сама научила меня в детстве. Представляешь готовый рисунок, обводишь его по контуру. Я до сих пор так рисую.

— Я не трогаю твою работу. Но учила ведь я тебя не этому. Ты же видел. Ты понимал. А мне хотелось, чтобы ты мог выразить…

— О чем ты? — никак не пойму.

— О том, — говорит Криська, — что рисовать умеют немногие. А рисовать хорошо — единицы. А ты рисовал просто отлично для самоучки, — заявляет она. — Делай рекламу, кто тебе мешает! Но рисуй и настоящее. Ты способен стать художником — значит, обязан им стать. Это как бы твой долг, понимаешь?

— Не понимаю.

— Я говорю об искусстве. О том, что никакая реклама не может иметь настоящей художественной ценности, — продолжает сестра.