Регина(СИ) - Домогалова Елена - Страница 4

Детей её возраста в монастыре больше не было, все остальные девочки были на пять-шесть лет старше, и потому урсулинки просто не представляли, что делать с новой воспитанницей. Напуганная, зарёванная, взъерошенная, словно дикий зверёк, она кусалась и царапалась, кидалась в монахинь чашками с едой, которую ей приносили. Сломить её отчаянное сопротивление смогли только угрозы Женевьевы де Гот, что за Региной приедет отец и накажет её. Девочка, в жизни своей не слышавшая от своего отца доброго слова, боялась его сильнее, чем всех ведьм и колдунов Европы вместе взятых. И она смирилась. Но навсегда возненавидела каждый камень в стене святой обители, каждое стёклышко в цветных витражах, каждую статую в бесконечных галереях.

Долгие годы на помощь Регине приходили только воспоминания, больше похожие на сон. Воспоминания о доме. Детская память мало что сохранила о прежней жизни. Иногда какой-то случайный отзвук, запах, принесённый ветром, какое-то необъяснимое ощущение, вдруг ожившее в её теле, словно огненной вспышкой высвечивали яркие картины раннего детства и перед глазами, как наяву, вставал огромный замок. Высокие стены из светлого камня, окутанные пеленой осеннего дождя донжоны, залитый солнцем внутренний дворик, покрытый инеем рождественский сад… Запах свежевыпеченного хлеба, засохшего сыра, поздних сладких яблок — Регина до сих пор любила класть на ломтик сыра толстый кружок яблока и аппетитно хрустеть этим лакомством под недовольными взглядами наставниц. Ещё она часто вспоминала мягкие женские руки и певучий голос, большую колышущуюся грудь и запах молока — всё, что было связано у неё с материнской любовью, которую щедро изливала на неё кормилица. Только эту любовь она и помнила, потому что в монастыре она оказалась лишена и материнской ласки, и чьей-либо искренней заботы, даже просто доброго отношения.

Тётка напрочь была лишена материнского инстинкта: то ли неудачное замужество было тому виной, то ли строгое воспитание, то ли собственная бездетность. Во всяком случае, все свои душевные силы, всю нерастраченную страсть она положила на алтарь служения Господу. Её любимым дитя стал монастырь. Она любила своё детище, любила своих воспитанниц, но любила их как нечто единое и видела в них только дочерей Господа. Они все для неё были одинаковыми, ко всем она относилась ровно, никого не обделяя своим вниманием, но ни к кому и не испытывая особой привязанности. Воспитание маленькой племянницы стало для неё лишь выполнением своего христианского и родственного долга. Остальные сестры-урсулинки просто дружно невзлюбили диковатую, невероятно гордую и упрямую девочку. Её буйная, страстная натура пугала их. Её детские страхи они считали пустыми капризами и выдумками. То, что она засыпала во время проповеди, мёрзла в холодной каменной капелле и больше вертела головой, рассматривая статуи и витражи, вместо того, чтобы слушать псалмы, — всё это становилось в их глазах смертным грехом. К тому же монахини, привыкшие чувствовать себя благодетельницами, поднимавшими до себя девушек из небогатых семей и дававшими им возможность хоть как-то устроить свою жизнь, в случае с Региной столкнулись с особенным ребёнком. Ребёнком, чьё наследство превышало состояние десятка таких монастырей. В жилах девочки из рода Клермон текла кровь Людовика IX, Бурбонов, Валуа, мятежных представителей Амбуазской династии и вечного авантюриста Робера д'Артуа. Она была слишком мала и беспомощна, чтобы ей повиновались, как королеве, и слишком высокородна и богата, чтобы её искренне любили. Так что, в конце концов, ребёнок взбунтовался. Ни о каком послушании или просто привязанности к своим наставницам не могло быть и речи. Регина была не из тех, кто нуждался в жалости или вымаливал чью-то любовь.

Старшие девочки, которые были взяты на воспитание раньше, поначалу пытались задевать новенькую, которая была слабее и младше всех, но это продолжалось недолго. От малейшей искры, будь то неосторожное слово, тычок в плечо или просто косой взгляд, в девочке вспыхивала безудержная ярость. Физически она была слабее всех, но в драки кидалась с таким самозабвением, с такой отчаянной храбростью, что противостоять её напору не мог никто. А немного погодя маленькая графиня стала давать волю своему острому ядовитому язычку. Уступать кому бы то ни было она не умела совершенно и наотрез отказывалась спускать малейшие обиды. К шести годам сладу с ней не было никакого.

Мадам де Гот тщетно писала её отцу, несколько раз намеревалась отвезти девочку обратно, но граф на её письма не отвечал, хотя щедрые пожертвования монастырю от его имени поступали регулярно. Когда отец Регины умер, управляющий, а затем и повзрослевший Луи продолжали не скупясь оплачивать содержание девочки. По сути, Клермоны содержали весь монастырь. Возможно, если бы не золото, урсулинки давно бы уже нашли способ вернуть девочку в семью. Так что она очень быстро поняла, что не нужна ни отцу, ни старшему брату, ни тётке. Родные о ней не вспоминали, откупаясь щедрыми пожертвованиями три раза в год. В монастыре её терпели только из-за денег.

Ровесницы Регины, появившиеся в монастыре через несколько лет, тоже не испытывали нежных чувств к своей товарке. Но теперь уже причиной послужила зависть: имя Луи де Бюсси уже гремело в Париже, к тому же среди всех воспитанниц урсулинок она была самой знатной. Клермоны были вторыми во Франции после принцев крови — перед Луи де Бюсси и его сестрой были только Валуа и, возможно, Бурбоны. Гизов и Конде потомки Уго Амбуаза легко могли отодвинуть в очереди на трон. И это также не было секретом в обители св. Урсулы. И Регина, прекрасно зная обо всём этом, ещё выше поднимала свою гордую голову и вела себя совершенно по-королевски. Она не завела себе подруг среди таких же воспитанниц, но сумела заставить их чувствовать себя подданными её несуществующего государства. Всё, что ни твердили ей о грехе гордыни, о скромности, подобающей девушкам её возраста, о глазах, опущенных долу — она пропускала мимо ушей. Надменная холодность, высокомерный взгляд и ярость, не знавшая границ, стали её щитом, за которым она прятала сердце, изнемогавшее от тоски и одиночества.

Среди монахинь и воспитанниц св. Урсулы Регина считалась ведьмой и тому день ото дня находились подтверждения. Во-первых, вся живность в округе слепо и преданно обожала эту диковатую девочку. Даже грозный бурый бык со скотного двора, принадлежащего монастырю, ластился к ней, словно телёнок-сосунок. Самые злющие псы её не то что ни разу не кусали — они на неё никогда и не лаяли даже. Нельзя сказать, чтобы девочка приходила в неописуемый восторг при виде любого пушистого, крылатого, четвероного, парнокопытного существа, или постоянно подбирала больных или брошенных животных — за ней этого не водилось. Просто в ней совершенно не было страха перед животными, домашними ли, лесными — без разницы, словно она знала какое-то тайное слово или понимала их язык. И, в отличие от людей, звери ни разу не предали её доверия. Во-вторых, у Регины были огненно-рыжие ведьминские волосы, мягкие, густые, пахнущие свежим ароматом лесных трав и летним дождём и проницательный колдовской взгляд, который смущал, путал мысли и, казалось, смотрел тебе в самое сердце. Всё это отпугивало от Регины смиренных монахинь и их робких воспитанниц.

Но живая, эмоциональная натура девочки требовала постоянного выплеска. В раннем детстве Регина совершенно неожиданно сошлась с детьми крестьян, работавших на монастырских землях. Она всеми правдами и неправдами сбегала из-под неусыпного надзора урсулинок и, перепачканная, босоногая, звонкая, носилась наравне с мальчишками, воровала яблоки в садах, караулила на старых кладбищах привидения, купалась в мутном пруду, именуемом лягушатником, ловила в реке рыбу. Детям ленников и вилланов не было никакого дела до её знатного происхождения и богатейшего наследства. Они видели в ней свою ровесницу, бесстрашную и яростную в потасовках, неистощимую на выдумки, смеявшуюся звонче всех и умевшую одним словом усмирять самых злых собак. Женевьева де Гот приходила в ужас каждый раз, когда находила свою племянницу в стайке деревенских оборванцев, такую же чумазую, растрёпанную и дерзкую, как они. Вместе со своими неуправляемыми товарищами по играм она била стекла древних витражей, разрисовывала масляными красками статуи святых, особенно при этом доставалось Деве Марии, выдумывала какие-то дикие игры, непременно заканчивавшиеся потасовками. Пару раз эта банда сорванцов под предводительством маленькой графини чуть не устроила пожар на заброшенной мельнице и в недостроенной капелле. А однажды Регина и двое сыновей местного кузнеца — её товарищи — проникли в монастырский склеп и попытались вскрыть гроб одной из усопших лет триста назад принцесс в надежде найти клад и сбежать к морю, чтобы наняться юнгами на пиратский корабль. К счастью, каменная плита оказалась слишком тяжёлой для слабых детских рук и покой почившей принцессы никто не нарушил. Регину сурово наказывали за подобные проделки, пытались привить смирение и религиозность детской душе, но никто не видел, что все её выходки происходили не из-за скверного её нрава или желания позлить урсулинок — она пыталась убежать от тоски, горьким ядом отравлявшей каждый день её жизни.