Дети Лепрозория (СИ) - Вайа Ариса - Страница 88

Сто восемь.

#35. Тот, кто от слабости стал всемогущим

Всемогущий, всезнающий, всевидящий и всеслышащий сидел на скале у моря и гладил белую львицу. И не было у него иных глаз, кроме ее. Иных ушей, кроме ее. Иного голоса, кроме ее. Иных рук, кроме ее лап.

Теплый ветер трепал длинные волосы и сложенные крылья, доносил терпкий запах моря.

А белая львица играла с лиловой бабочкой, сотканной из энергии. Когтями ловила, щелкала зубами, хватая ее. И непрерывно урчала, наслаждаясь беззаботным баловством. В ее глазах, насыщенно сверкающим пурпуром, не было и тени человеческого сознания.

Самсавеил, улыбнувшись, погладил ее по морде, потрепал у основания челюсти. И она, встрепенувшись, лизнула его руки и громко-громко заурчала.

— Почему ты делаешь это? — грустно вздохнув, спросил он ее.

Взгляд львицы стал осмысленным, человеческим.

— Почему ты ласкова со мной? — спросил он снова, убирая руку. Львица поднялась и, повернув голову, посмотрела в глаза. Лиловая бабочка села ей на нос и исчезла, будто ее и не было. — Я уничтожил твою жизнь, Химари, я всю ее изувечил, превратив в настоящий ад. А ты лижешь мне руки. Разве не чудовищно? Разве так должно быть?

Белоснежная шкура осыпалась багряным кимоно. Шисаи села, свесив львиные лапы со скалы, и глубоко вздохнула.

— Ты действительно считаешь мою жизнь никчемной? — спросила она и закусила губу.

— Я сделал ее такой, — кивнул Самсавеил. — Это по моей воле твой отец изгнал тебя. По моей воле Ясинэ так обращалась с тобой. Война кошек и ангелов была моим повелением. Смерть твоих дочерей, как и их появление — тоже. Это я сделал так, что ты решила, что дети твои и муж мертвы. Это я заточил тебя в клетке. Я уничтожил твою жизнь, — честно признался он.

— Наверное, я бы очень хотела убить тебя за это. Хотя бы заставить страдать бессмертного. Чтобы искупить твою вину в своих глазах, — согласно отозвалась Химари.

— Но?

— Но ты же на моем пути поставил одну дикую фурию, сумасбродную девчонку, которая, казалось бы, ничему не может меня научить, — она широко улыбнулась, обнажив львиные клыки.

Самсавеил непонимающе нахмурился, не желая заглядывать в ее мысли.

— Моя жизнь из-за тебя — сама ужасная из всех, самая чудовищная, полная боли и потерь, — грустно вздохнула кошка. — И она же — самая прекрасная из всех. Потому что иной у меня нет.

— Это ее слова, — поморщившись, отозвался Всезнающий.

— Именно так. Я не виню тебя в моей судьбе, хоть и большая часть ее — твоих рук дело, твоей воли, — она сложила руки на коленях, вспоминая все, что пережила. Остановило ее только ощущение жалости к самой себе — непозволительная роскошь.

— Но почему же ты так заботишься обо мне? — вернулся он к своему вопросу.

— Потому что, — она набрала в грудь побольше воздуха, словно ответ был для нее непростым, — потому что ты самый несчастный человек на свете.

Самсавеил вздрогнул, а Химари продолжила.

— Твоя бесконечная судьба, пожалуй, самая трагичная из всех, — она осторожно протянула руку, заметив, как он сгорбился, словно ее слова легли ему на плечи и придавили к земле. — А все несчастные души нуждаются в любви и ищут ее изо всех своих сил, — она провела пальцами по его длинным черным волосам, словно расчесывая их. — Вот, почему я делаю это.

— Из жалости? — просипел он, сжимая виски руками.

— Из понимания твоей боли и принятия тебя. Ты не чудовище, — она встала на колени и бережно обняла его, прижав к своей груди, — ты самый несчастный из людей. Ты тот, кто от слабости стал всемогущим.

Он молча уткнулся в ее плечо, чувствуя жар звериного тела, подпитываясь ее теплом, и закрыл глаза. Перетянул ее, хрупкую и маленькую, на свои колени и крепко обнял.

Львица что-то убаюкивающе мурчала, ласково гладила по волосам и крыльям, покачивалась вместе с ним. И Самсавеил впервые за тысячелетия уснул.

***

— Это правда он? — с сомнением спросил Верховный шисаи, отдавая бо Ясинэ Самсавеилу.

Всемогущий кивнул и, положив ладонь на россыпь кристаллов, о чем-то задумался. Прозрачные камни почернели, будто разом впитав тьму — ни блика, ни отсвета. Самсавеил провернул их и медленно извлек из бо клинок.

Ослепляюще яркий свет заставил присутствующих Хайме и Химари отвернуться и, зажмурившись, закрыть глаза руками.

— Это именно он, — удовлетворенно хмыкнул серафим и вернул меч в ножны бо. — Один из артефактов Евы.

— Я никогда не видел его таким, — Хайме тер глаза, пытаясь вернуть зрение, но способность видеть возвращалась очень медленно. — Сколько я себя помню, он считался ритуальным, но никак не боевым.

Самсавеил усмехнулся и, перекинув перевязь под него через плечо, спрятал бо под крыльями.

— У него свои особенности и тайны.

— Я видел на фресках, искал даже, — усмехнулся кот и обернулся к Химари, с тревогой заглядывая в глаза — цела ли? — Но никогда не думал, что он всегда был у меня под носом.

— Потому и был, чтобы вы его сохранили, не используя, — кивнул всезнающий. — Теперь сердце.

Хайме остался в арсенале, а Химари, поманив Самсавеила рукой, поспешила к храму.

Сердце Евы, запертое в ларце, служило источником для самого храма, подпитывая его изнутри. И глубоко в недрах гор оно иногда замирало, когда в нем не было необходимости, и ждало своего часа.

Вот и теперь, когда Самсавеил пришел к нему, оно не давало и капли священных вод. Сложные путы из лиловой энергии крепко держали ларец, контролируя, а сами тянулись куда-то наверх, на поверхность, и непрерывно шевелились. Самсавеил проследил за ними и нашел конэко Тору, увлеченно избивающую манекен из соломы. Не проблема.

— Береги глаза, — только и произнес всемогущий.

Химари послушно зажмурилась и отвернулась. Меч сверкнул белой сталью, и лиловые путы опали. Не успел поток хлынуть по горной породе, как Самсавеил подхватил ларец, прижал к себе, и все прекратилось. Он медленно вернул меч в ножны бо и закинул на спину.

— Что теперь будет? — тихо спросила Химари, пропуская его обратно к выходу.

— Ты не хочешь знать ответ, — покачал он головой.

И она больше ничего не стала спрашивать.

***

На вершине горы, что, возвышаясь над кошачьим храмом, прятала его, Самсавеил решил остановиться. Место было, определенно, подходящим.

Он положил бо у камня, поставил рядом ларец и, раскрыв его, достал Евино сердце. Крепко стиснул в пальцах, едва не ломая, и поднялся.

— Радость моя, — выдохнул он, погладив сердце большими пальцами. — Мне не нужен мир, в котором нет тебя. Если я уничтожу тебя — умру и сам. Но раз ты так жаловалась, что колесо судьбы бесконечно, я сломаю его, я прерву круг твоей жизни. И круг своей — тоже.

Медленно проговорив это, он занес руку над головой.

Ветер ее голосом зашептал:

— Может ли всемогущий бог создать сердце, которое невозможно разбить? А может ли всемогущий бог разбить сердце, которое невозможно разбить?

— Только он и может! — закричал Самсавеил и швырнул сердце на острые камни под ногами.

Оно брызнуло мириадой осколков. А сердце Самсавеила пропустило несколько ударов. Он побледнел и, не веря, опустился на колени.

Сомнений быть не могло, полупрозрачные осколки серебрились на сколах, и солнце играло в них тысячами лучей.

Неясное предчувствие обеспокоило всезнающего, и он, медленно и с опаской подойдя, заглянул в ларец.

Евино сердце покоилось на дне.

Он взял его в руки и поднес к осколкам. Закрутил пальцем разбитое сердце, и оно сложилось в точно такое же. А потом снова рассыпалось.

— Радость моя! — взвыл он, вставая и замахиваясь снова.

Второе сердце разлетелось брызгами кристаллов.

И третье.

И четвертое.

И пятое.

И шестое.

— Зачем ты меня в это втянула?! — кричал он, разбивая их себе под ноги одно за другим. — Я в этом не участвую! Я не хочу в этом участвовать! Слышишь?!