Покаянный канон: жертвенница - Лавленцев Игорь - Страница 16

Лаврентий неопределенно пожал плечами.

— Странно как-то, — улыбнулся он. — Разве святые могут пить шампанское?

А потом добавил, целуя меня в висок:

— Как бы то ни было, он сказал, что мы выдюжим. Только ты утешай и береги меня.

— А ты меня…

Начинались сумерки, пора было возвращаться в больницу. Лаврентий все оттягивал, просил еще десять, пять минут. Наконец, выкурив последнюю сигарету, он выбросил пачку и добавил:

— Идем.

— А куда девать вторую бутылку? — спросила я. — И конфеты почти все остались.

— Да никуда не девать, прямо так и неси в пакете.

— Ты с ума сошел! — вновь запротестовала я.

— Ну ладно, трусиха, — перебил меня Лаврентий. — Давай все сюда.

Он забрал у меня пакет и пристроил у себя на коленях.

В коридорах отделения уже горел свет. Было тихо, ходячие больные собрались в столовой у телевизора и смотрели очередную серию очередного сериала.

Мы подошли к постовому столу, за которым сидела дежурная сестричка, завязался какой-то необязательный разговор. Я все время торопила Лаврентия, желая для собственного спокойствия оставить его, как всегда, уже в постели.

— А чего тебе торопиться, Берта? — как бы между разговором спросила медсестра. — Другие ухаживающие кое-как на стульях спят, а у вас в палате кровать свободная. Ночуй здесь, а завтра прямо с утра в свою лабораторию.

— Да мы, в общем-то, так и хотели, — просто согласился Лаврентий, словно речь шла о чем-то давно решенном.

Я притихла, совершенно не зная, как себя вести. Поболтав еще какое-то время с сестрой, Лаврентий отсыпал ей щедро конфет к вечернему чаю, и мы направились в свою палату.

— Ты довольна? — спросил он меня, по-прежнему растерянно молчавшую.

Я неопределенно пожала плечами:

— А удобно ли это будет?

Но один Бог ведал, что на самом деле творилось в моей душе в это время.

— Неудобно было бы оставить меня здесь одного пьяного и беспризорного, — ответил Лаврентий.

Не в силах более сдерживать свои эмоции, я обняла его, осыпая поцелуями серебристую бороду и пахнущие табаком усы.

Мы почти одновременно признались друг другу, на этот раз отнюдь не в любви, а в убийственном чувстве голода, хотя надо признать, что во время прогулки желудки наши вовсе не пустовали. Лаврентий достал из холодильника вареного цыпленка и бананы.

— Чай заваривать не будем, — решил он. — Имея в запасе предусмотрительно купленную мной вторую бутылку, делать это было бы глупо, просто бессмысленно. И, пожалуйста, не говори, что я сошел с ума! — с деланной строгостью сказал он мне. — Это было бы уже тривиально и даже пошло.

— Не скажу, — согласилась я. — Только, пожалуйста, открывай потише, иначе ты всех переполошишь.

— Про это есть хороший анекдот.

— Ну и расскажи, если хороший.

— Приходит мужик поздно с банкета, прихватив с собой бутылку шампанского. Прячет ее в туалете. Ночью, мучимый похмельем, пытается встать с кровати, но жена грубо и громко пресекает всякое его движение, принимая его на свой счет. Наконец ему удается потихоньку пробраться в туалет. Там дрожащие руки не удерживает пробку, получается громкий ба-бах! Из своей комнаты с криком выбегает сын: «Ну что, мать, довыделывалась! Отец в туалете застрелился!»

Нам опять было весело и по-прежнему хорошо. Лаврентий съел почти всего цыпленка, зато мне достались два с половиной из трех бананов. Это был наш первый семейный ужин…

— Знаешь, — сказал Лаврентий. — Я думаю, что эти дни в больнице мы будем вспоминать как самые светлые, безмятежные, счастливые наши дни.

Прохладный ветер проникал в приоткрытое окно. Вскоре и во всем отделении погасили свет, оставив лишь маячок лампы на сестринском посту. Я, будто бы делая что-то тайное, запретное, потихонечку, чтобы не было слышно моих шагов, подошла к двери и так же, очень тихо и осторожно, закрыла ее плотнее.

Тени ветвей от деревьев в свете уличных фонарей носились по стенам, путая наши мысли, сбивая наше дыхание. Лаврентий был страстен и нежен. Шепча миллионы самых ласковых и безрассудных слов, он целовал мою грудь, переполняемую сладкой болью.

Я не знала, отчего мне так безумно хорошо. От этих ли, казалось, никогда мною прежде не слышанных слов, от его ли рук и губ. Мои губы сами несдерживаемым порывом тянулись к его горячему, словно в лихорадке, беспредельно родному, моему, и больше никому не принадлежащему, телу.

— Не надо… — услышала я как в забытьи сквозь сон. — Не надо, — сказал он.

— Не надо… — эхом повторила я.

Он обнял мою голову, поцеловал в прикрытые веки и положил к себе на грудь.

— Я не хочу, чтобы это случилось здесь, на больничных простынях.

Я согласно кивнула. Он, как в большинстве случаев, был прав. Я тоже этого не хотела, хотя думать об этом под его ласками у меня не хватало ни сил, ни мудрости.

— Завтра я буду проситься на выписку, — сказал он, достав сигарету из новой пачки. — Со мной сделали все, что могли, оставаться здесь далее нет никакого смысла. — И, глубоко затянувшись дымом, выдохнул: — Нам пора домой, Берта.

В этот день у него действительно был день рождения. Он меня не обманул.

Первые наши дни дома были полны счастливыми, радостными хлопотами. Лаврентий сразу же и накрепко оседлал свою коляску, вспоминая о порядком опостылевшей ему кровати лишь поздним вечером.

Вскоре в подъезде ему оборудовали съезд, и Лаврентий, сначала с моей помощью, но очень скоро и самостоятельно, стал выбираться на улицу.

Однажды, придя с работы, я встретила его возле подъезда.

— Давай прогуляемся по Набережной, — предложил он. — Нагуляем аппетит, заодно побеседуем.

Накрапывал мелкий дождь, но Лаврентий был одет в теплую куртку, а у меня был зонт, и я согласилась.

— А о чем же нам нужно поговорить? — спросила я, идя с ним рядом и стараясь хоть отчасти прикрывать его зонтом.

— О достаточно серьезных вещах.

Тон его был и вправду достаточно серьезен.

— Тебе не кажется, что наши отношения следует оформить надлежащим образом? Жить в грехе, конечно, сладко, но нехорошо, — продолжил он, не изменяя своей серьезности. — Инициативу оформления официальной регистрации я предоставляю тебе. Я же был сегодня в церкви.

— Где ты был? — невольно перебила я.

— В нашем близлежащем Покровском соборе. Не надо округлять глаза, они у тебя и без того достаточно круглые. Тут не больше километра, ерунда. Я разговаривал с отцом Наумом.

— О чем?

— О нашем венчании, о том, как это наиболее удобно и благоприятно сделать. Мы договорились с ним на субботу через полторы недели. Это вроде как подходящий срок и для него, и для нас, и вообще… Так что тебе следует подумать о наряде.

Он помолчал, нервно покачивая рычагами коляски, видно, ждал, что отвечу я. Но я покуда не знала, что ответить.

— И не только о своем наряде, — первым нарушил он паузу. — Но и о моем, не в спортивном же костюме ехать мне к алтарю. Нужно что-то почистить, погладить.

А я в тот момент почему-то думала о том, что Лаврентий очень быстро привык не только к своей коляске, но и к обозначению своего передвижения. Он не сказал — идти к алтарю, он сказал — ехать… Неужели он отсек в себе последние надежды на то, что когда-нибудь сможет исцелиться, подняться на ноги?

В церковь через полторы недели мы отправились вчетвером. Нас с Лаврентием сопровождала милая семейная пара, одни из многочисленных друзей Лаврентия.

Ему шли строгий костюм и галстук. Лицо его было одухотворенно и спокойно. Я же почти не слышала слов батюшки, мне отчего-то хотелось плакать. И все мои силы и мысли ушли на то, чтобы оставить в себе, скрыть слезы на подступах к глазам. Я не хотела расстраивать Лаврентия, боясь, что он как-то не так поймет эти мои эмоции.

Люди в храме и подле него встречали и провожали нас заинтересованными, любопытными взглядами. Как видно, венчающийся инвалид был для них в большую диковинку.