Покаянный канон: жертвенница - Лавленцев Игорь - Страница 8

Помню, на одной из утренних служб первого моего Великого поста в Мурманске мне вдруг стало так светло и легко, как, может быть, бывало лишь в самом раннем детстве.

Сердце мое переполнялось тем, что называют благодатной радостью. Движимая этим несдерживаемым чувством, я подошла по окончании службы к отцу Василию.

— Батюшка! Батюшка! — едва ли не кричала я, перебивая его, хотевшего мне что-то сказать. — Я так укрепилась в своей вере!

— Подожди… — остановил он меня со своей всегдашней немного смущенной улыбкой, взяв за руку. — Не надо так говорить, никогда так не говори… Придет время, и тебе будет неловко, а может быть, и стыдно за эти слова.

Теперь, когда я хожу в храм от случая к случаю, когда далеко не каждый день мои руки держат молитвослов, я часто вспоминаю слова отца Василия, и мне действительно становится стыдно.

Само собой вышло так, что первых своих знакомых и приятелей после переезда из Мурманска в мой старый город я тоже нашла в храме. Впрочем, в Мурманске все было совсем по-другому, нежели здесь.

Стоя за пением акафистов, я никак не могла сосредоточиться, забывала слова и плелась вслед за хором, а не вела его за собою, как это бывало обычно.

Я постоянно вспоминала его, моего сегодняшнего пациента из травматологии с редким именем Лаврентий. Меня это обстоятельство раздражало, потому что для него не было никакой видимой причины, никакого повода. Я злилась сама на себя.

Остаться на службу я не захотела, и, закончив пение, вышла из церкви. Я опять не воспользовалась троллейбусом. Спешить мне было некуда, и я решила пройтись пешком по городу.

Я приказала себе сегодня больше не думать о Лаврентии, и мне это, в общем-то, почти удалось.

Ах, Берта, Берта, что-то случится за этот месяц? И случится ли что-то, кроме того, что уже случилось? Все мои безумные планы, все сумасшедшие затеи были обусловлены только одним: желанием, стремлением, порывом вернуть тебя, доказать тебе и всем остальным, включая самого себя, что я способен, не важно, какой ценой, каким усилием, но сделать твою жизнь со мной достойной тебя, моя прекрасная Берта, моя добрая, кроткая девочка…

Моя?.. Мне оставалось горько улыбнуться.

Уже сидя на кровати, я набрал номер ее сестры Ольги. При всей внешней непохожести сестер голоса их, особенно по телефону, были удивительно сходны. Я не смог с уверенностью определить, кто из них взял трубку. Я в который раз смалодушничал и промолчал.

Уснул очень поздно, вдоволь наглотавшись сигаретного дыма и досмотрев до конца самый поздний телевизионный канал.

Ночью мне снилась муха, здоровенная муха размером с воробья. Она ползала по экрану телевизора и мешала, ну просто не давала смотреть передачу «Очевидное — невероятное». Мешала она не только мне, но и профессору Капице, который, собственно, об этом и повествовал, тыкая указкой в муху из экранного зазеркалья.

Наконец она нам с профессором изрядно надоела. Попытки Сергея Петровича отогнать муху изнутри не увенчались успехом. Настала моя очередь прогонять мутанта. Но я захотел большего, я захотел прикончить насекомое.

Удар скрученным полотенцем был просто сокрушителен, одной десятой этого удара хватило бы, чтобы от мухи, будь она хоть трижды гигантской, осталось лишь мокрое пятно. Но я промахнулся.

Муха поднялась, зависла, выпустила из здоровенной задницы здоровенное жало и медленно двинулась на меня. Как бы вы думали? А прямо вот так, вперед задницей с жалом наперевес.

Так и летала муха задом наперед, что уже само по себе тревожило и даже пугало.

Придя утром следующего дня на работу, я первым делом, еще не надев халат, достала из кармана сложенный вдвое тетрадный листок.

В нескольких местах стихотворения было старательно зачеркнуто так, чтобы невозможно было прочитать, какое-то имя, а сверху надписано имя Берта.

Болтун и врун! Несчастный врун!.. Да к тому же, как видно, изрядный бабник. Лежит с переломом позвоночника, а все туда же. Но какого-либо раздражения, огорчения, вопреки, казалось бы, наличествующему на этот раз поводу, у меня не возникало. Я почему-то улыбалась, мне отчего-то было если не радостно, то просто хорошо.

Стихи были настоящими, в чем-то необычными, во всяком случае, мне они понравились. Но стихи эти были, конечно же, совсем не обо мне, а о ком-то совершенно другом:

К полудню, когда все анализы были мною собраны и проведены, у меня вполне созрело решение зайти к нему после работы. Почему бы и нет? Поблагодарить за стихи, причина, в общем-то, вполне веская.

Но к концу рабочего дня, покуда я убеждала себя в вескости этой причины, решимость моя подтаяла. Заявлюсь, как дуреха: «Спасибо вам за стихи…» Ну, спасибо, а что дальше? До свидания, я пошла? Какая-то ерунда. К чему все эти суетные мысли, беспокойство? Я не могла ответить на этот вопрос.

Но ведь можно на все посмотреть и совсем по-другому. Наверняка он лежит в больнице уже не первый месяц, вполне возможно, что его посещают не так уж часто, и он будет рад простому человеческому вниманию, обычной незамысловатой беседе.

Да и разве это не по-христиански — посетить с добром тяжелобольного человека? Впрочем, то, что он тяжелобольной, я понимала скорее умом. Несмотря на то что он лежал на больничной кровати, в нем явно чувствовалась настоящая, мужская, зрелая и вовсе не растраченная сила. Сила физическая, сила душевная.

Я все-таки решилась. Переодевшись, я взяла с собой в сумку плитку шоколада, положенную мне сегодня утром в карман одним из больных, избежать чего при всех немалых стараниях было практически невозможно, и с этим шоколадом отправилась по больничным переходам в его отделение.

На тумбочке возле его кровати стояли пять огромных, как воздушные шары, пионов. С некоторым унынием я констатировала, что отнюдь не являюсь его единственной посетительницей. Я ожидала увидеть на его лице при моем появлении хотя бы малое удивление, но ничего подобного не было.

Увидев меня, он просто и спокойно улыбнулся и, опередив мои заранее придуманные, да что там придуманные, откровенно вымученные слова, сказал:

— Здравствуйте, Берта! Вам одинаково к лицу и белый халат, и обычное платье.

Это определение — обычное платье — меня, говоря по правде, несколько задело. По мнению многих, это платье мне шло более всех прочих, а по словам моей сестры Ольги, в нем я выглядела особенно соблазнительной милашкой. Именно по этой причине я надевала его не очень часто и никогда прежде — на работу.

Подавив свою невеликую досаду, я подошла к нему и не нашла ничего лучшего, чем сказать, что Берта — не единственное мое прозвание. Так назвал меня отец, где-то услышав или вычитав это имя, показавшееся ему красивым. Так и записано в паспорте.

Но имя это не значится в православных анналах, и при крещении батюшка назвал меня Верой.

— Так, значит, я оказался прав, — кивнул он. — Там, на листке, в стихотворении сначала было «Вера».

«И надо же ему врать», — вновь подумала я.

— Но «Берта» звучит в этих стихах гораздо лучше, — добавил он.

Рядом с пионами на его тумбочке стояла маленькая иконка Пантелеймона Целителя.

— Знаете, — сказала я, — в Мурманске, где я прожила десять лет, недалеко от нашего дома стояла церковь Святого Пантелеймона, и последний год своей жизни там я все время посещала этот храм.

Я стала рассказывать ему о храме, о его прихожанах. Он слушал молча, глядя на меня внимательно добрыми и грустными глазами.