Золотая свирель - Кузнецова Ярослава - Страница 50

Прощай.

Сама виновата.

Значит, буду жить, как когда-то жила. В позапрошлой жизни. До Каланды. Даже до Левкои. Просто жить, как все живут. Живут же люди просто так, верно? Землю пашут, детей рожают. Больных лечат — ты ведь кое-что помнишь, а, Леста Омела?

С Капова кургана скачет конь буланый… по дорогам, по лесам, по пустым местам…

(…Левкоя мрачно разглядывала мои драгоценные склянки, расставленные на столе. В благодарность за гостеприимство я решила поделиться с бабушкой.

— Красный сандал, камфара, очищенный терпентин. А это — змеиный яд, очень ценный ингредиент. У тебя есть маленький пузыречек? Я отолью.

— Постой-ка, малая. Не суетись. Сядь сюда.

Я плюхнулась на лавку. С чего это бабка брови насупила? Наверное, недоумевает, к чему мои подарки применить. Ну да, конечно, откуда знахарке деревенской знать о хитростях настоящей медицины? Это вам не зверобой-подорожник, это наука!

— У меня и готовые смеси есть. Бальзамы, тинктуры. Я расскажу, какая для чего.

— Из скиту сперла? — бабка кивнула на разноцветные флаконы, — Дорогие, небось?

— Дорогие. Не сперла, а… позаимствовала. Я ж не наживаться на них собираюсь, а для честного дела. И вообще, большую часть я сама составляла.

— Сперла, значит…

Бабка пошарила в переднике, добыла черную кривую трубку и засаленный кисет. Кисет был почти пустой, только на донышке оставалась горсть трухи.

— Ну не могла же я с пустыми руками в госпиталь заявиться, — я надулась, — В монастыре еще много осталось. Мы большую партию делали, и для себя, и для Лагота. От сестер не убудет.

— Какой такой госпиталь?

— В какой распределят, — я свирепо буравила взглядом склянки. — Приеду в Лагот, там у них при городской больнице госпиталь военный. Туда раненых свозят. Меня возьмут, я много чего умею. Так вот, чтоб не с пустыми руками…

— Ага, — кивнула Левкоя.

И замолчала.

— Туда сестра Агата поехала и еще дюжина сестер. Помощь от нашего монастыря. Лекаря на войне всегда нужны. И лекарства, и бинты, и умелые руки. У меня все это есть. А меня не взяли. Маленькая еще, говорят. А я, между прочим, при операции участвовала. При полостной. Мне раны шить позволяли. Я умею! Я за больными ходила. Как тяжелого ворочать — так большая, а как в мир ехать — так маленькая… Ничего не маленькая, мне пятнадцать уже. В пятнадцать замуж выдают. Я небрезгливая. И крови не боюсь. А они меня не взяли. Там, говорят, мужчин много. И смеются. Я мужчин тоже не боюсь. Что я их, не видала, что ли, мужчин этих? Такие же люди…

— Хм… — сказала Левкоя, набивая трубку.

— И вообще, не хочу я в монастыре век куковать. Чего там, в четырех стенах… Там молоденьких нет почти. Тетки да старухи. Они жизнь прожили, они это… сами к такому решению пришли — Господу служить. Им есть с чем сравнивать. А я чего видела? Книжки пыльные, храм да огород. И больничку нашу. И все.

Я вскинула глаза на Левкою. Та уминала табак в чашечке большим пальцем, коричневым и корявым как древесный сучок.

— Дай-ка мне уголечек, малая.

Я слезла с лавки, пошуровала в очаге, принесла Левкое угольков в железном совке. Она закурила, выдохнула облако едкого дыма. Помахала рукой, разгоняя.

— Чего молчишь? — мне никак не удавалось понять, что Левкоя думает, и это злило ужасно. — Да, я украла лекарства. И денег немного украла. На дорогу. Если бы они меня взяли с собой, то не стала бы красть. Сами виноваты.

— Сядь, малая. И совок положи. А то пожжешь мне тут все. Положь, говорю, совок. Сядь. Вот так.

Еще один клуб дыма. У меня заслезились глаза.

— Ну, хочешь — выпори меня. Возьми хворостину, и выпори.

— Дурища. Похожа ты на него.

— На кого?

— На дурня моего. На Роню.

— На кого?

— На батьку твоего, вот на кого. Тоже черт в заднице… Искатель, иттить, странного… Собирай свои побрякушки.

Я набычилась:

— Не возьмешь?

— Отчего же? Возьму. Че от добра отказываться. Покажешь на деле, что к чему, ага.

Еще один клуб дыма, потом Левкоя бесстрашно придавила огонь пальцем. Поднялась, большая, грузная, белесая. Как обросший седым мохом валун.

— Ну че расселась, белоручка? Пойдем.

— Куда?

— До Лещинки. Там Варька Дикого огневуха крутит. Неделю не встает мужик. Можа что из твоего добра сгодится.

А потом был гнилой огонь в ноге у деда Равика. И жуткое рожистое воспаление у тетки с Торной Ходи. И тяжелейшие роды, а потом горячка у молодой жены лещинского кузнеца. Тогда я в первый раз потеряла больную. Но расстраиваться долго не пришлось — я сама подцепила болотную лихорадку, и пару недель ни на что не годилась. В конце мая ударили заморозки, потом зарядили дожди, и начался повальный мор у скота. Знахарь не выбирает, кого лечить — людей ли, животных. Тут все едино. Молодняк тогда выкосило почти подчистую, а те, что выжили, не намного отличались от ходячих скелетов.

Склянки мои быстро опустели, сейчас я и не упомню, был ли от них какой прок… Не я учила Левкою медицинской науке, а она меня — тому, что монашенке знать ну никак не положено. Не было терпентина и змеиного яда — Левкоя сажала мужика с прострелом голым задом в муравейник. Скрюченные атритом ноги престарелой мельничихи хлестала крапивой и натирала хреном. Чтоб вылечить кровавый понос, заставила меня наловить сороконожек, спалить их на железном листе, а пепел смешала с вином и дала больному. Желтуху лечила отваром овсяной соломы. Гнойные язвы очерчивала куском мыла, которым обмывали покойника. Когда одна из соседок, рыдая, привела к нам исхудавшую до прозрачности девчушку, Левкоя велела соседке вымести пыль из-под порога и бросить эту пыль в огонь. Я потом видела малышку — кровь с молоком. Когда сын лещинского старосты упал на борону, лежавшую кверху зубьями, Левкоя, стоя на коленях, водила руками над окровавленным телом, защипывала воздух и бормотала: «С Капова кургана…»

Год прокатился колесом. Только зимой, когда все тот же лещинский староста повез нас с бабкой в Амалеру на новогоднюю ярмарку, я узнала, что война закончилась. Вместо короля Леогерта в Бронзовом Замке сидел его брат, Таэ Моран по прозвищу Змеиный Князь. А короля ждали весной. Поговаривали, что он привезет из дальних стран молодую невесту. С прежней королевой-Флавеншей Леогерт давным-давно развелся потому что она так и не смогла родить господину наследника.