Мертв на три четверти (ЛП) - Гладстоун Макс - Страница 18

— А выглядят весьма похоже.

— Таков дефект системы. Видишь, вокруг нет ни крови, ни признаков проникновения. — Он побледнел и вздрогнул, но кажется справился. — Это связующие отметины. Когда божество заключает сделку с людьми, другими богами или с Посвященным, оно одалживает часть своей силы, крови и плоти — через эти отметины. Через них сила вытекает, при заимствовании, и через них же возвращается при расплате, в большем объеме по условиям договора. — Она нахмурилась. — Вот, так лучше видно.

Она взмахнула рукой, и вокруг зияющих отверстий вспыхнули кровеносные сосуды. В половине из них, окрашенных в красный цвет, слабо пульсировала кровь, вязкая и неторопливая, увлекаемая требованиями сделок, которые были тверже железа. Теперь ее не выталкивала мощная воля потока от неустанного биения сердца Коса. По голубоватым — кровь возвращалась, быстрая и чистая.

— По красным сосудам его сила передается вовне, а по голубым возвращается. Вытекает больше крови, чем возвращается. Видишь, поддержание даже существующих договоренностей истощает оставшиеся у вашей Церкви силы, оберегающие тело Коса от трупоедов.

— И что? Вы сделаете так, чтобы Кос получал больше, чем отдавал? Перезапустите Его сердце? Оживите Его?

Она подумала, не соврать ли. На самом деле Абелард не хотел знать ответов на свои вопросы. Он хотел заверений, хотел услышать обнадеживающее «да»: через две недели безумие закончится, и Кос будет цел и невредим.

Она думала, что ответить.

— Таинства работают не совсем так, — ответила она.

Он промолчал.

— Мы можем сделать из его останков нечто, что сможет выполнять обязанности Коса, но остальные части нам придется обрубить. Альт Кулумб не замерзнет этой зимой, и поезда будут приходить по расписанию. Боги и Посвященные продолжат подпитываться энергией от огненного бога Альт Кулумба, но сущность, которую ты звал Косом, не вернуть.

— А что изменится?

Она подыскивала слова утешения, но не находила.

— Мне представляется, что Кос был участливым богом. Знал население Альт Кулумба поименно. Это изменится. Он навещал тебя во сне, был с твоей душой во время долгой ночи. Думаю, верующие везде в городе ощущали его сияние. Такого больше не будет. Даже голос его изменится.

— Но у нас останутся тепло и поезда.

— Да, — хотелось сказать: «Не стоит пренебрегать теплом, энергией и поездами. Тысячи тысяч людей умрут без этого еще до прихода зимы от мятежей, погромов и разорения, голода и войны».

Но она промолчала.

— И никакого иного способа нет?

— А что ты предлагаешь?

— Есть те, кто любят моего Повелителя больше ожидаемых от него даров. Не может ли эта любовь вернуть его к жизни?

— Возможно, — она очень осторожно выбирала слова. — Он мог бы укрыться в их любви, чтобы избежать обязательств. Но сознание — это функция высшего порядка. Божеству, чтобы проявить рудиментарный разум, требуется вера почти тысячи последователей, и то, если они ничего не просят взамен. Если столь сильно связанный обязательствами бог, вроде Коса, попытался бы сделать то, что ты описал, то едва ли остался бы жив, испытывая постоянную и мучительную боль от раздирающих его обязательств по контрактам. Думаю, он скорее предпочел бы умереть.

— Звучит ужасно.

— Так и есть.

Он некоторое время молчал, молчала и она. Ни одного звука, только их дыхание.

— Знаете, он любил этот город. Его жителей и этот мир.

— Да, — Тара не знала, правда ли это, но ей было все равно; Абеларду — не было.

Он стряхнул сигаретный пепел, и тот полетел в пустоту.

— Чем я могу помочь?

Она вынула из сумочки блокнот и ручку с серебряным пером, и протянула ему:

— Начинай записывать.

Где-то есть ярко освещенная комната в высокой башне, окна которой выходят на погруженное в туман поле. Из того же тумана словно лес под луной, окрашивающей весь мир в серебристый свет, вырастают другие башни.

Солнце село, настала ночь. В ярко освещенной комнате кипела работа. Молоденькая женщина склонилась над хирургическим столом, делая аккуратные надрезы на трупе. Стоящий рядом мордатый пожилой мужчина просматривал испещренные мелкими знаками таблицы. У школьной доски в углу двое студентов изучали уравнение из непонятной части тауматургии. Все разговоры происходили еле слышным шепотом. Каждый старательно трудился над своей частью проекта. Это была лучшая из лабораторий — идеально отлаженная система.

Стоило симпатичной вивисекторше вдохнуть, как вдыхали воздух студенты у доски; стоило ей выдохнуть — выдыхал пожилой человек у стола. Мел на доске оставлял черты в такт с разрезами скальпеля в плоти и жировых тканях. Вяло вытекала густая кровь, наблюдающий за процессом у окна студент прихлебывал чай. В одном углу комнаты опускалась чья-то нога, ей в такт в другом — поднималась чья-нибудь рука. На заданные шепотом вопросы звучали приглушенные ответы. Студенты передавали использованные инструменты именно в тот момент, когда они требовались кому-то еще.

По лаборатории, дыша в такт со всеми, прохаживался профессор. Или же это они дышали с ним в такт. Его тихие шаги по покрытому черно-белыми плитками полу были словно стрекотание главного двигателя, приводящего в движение их вселенную. Биение его сердца гнало кровь по их венам.

У него в руках был планшет с карандашом. Время от времени он на ходу делал пометки, стирал старые записи, исправлял сумму или зачеркивал предложения. На этом планшете была запечатлена работа целых столетий, и многие мужчины и женщины убили бы за его содержимое.

Обходя хирургический стол, его взгляд сосредоточился на торчащих из-под края лабораторного халата ножках молодой вивисекторши. Они имели весьма аппетитные очертания. Гибкие. И ее работа была очень аккуратной.

Ах, плотские утехи, плотские утехи. Какие это мелочи по сравнению с играми разума!

Он подошел к окну, где поджидал наблюдатель. Профессор чуть откинул голову перед окном, чтобы рассмотреть свое отражение в стекле: лицо круглое с высоким лбом, окруженное густой темно-рыжей бородой, на широком носу пенсне. В отражении на орбите вокруг него — мир его лаборатории.

Он закрыл глаза и увидел связующие их нити.

Ему было известно, что стоящий рядом студент хочет что-то сказать, и, поджидая это, уже готовил ответ.

— Вам письмо, профессор. Вас ждут в Альт Кулумбе.

Профессор вслушался в музыку своего мира: тихие шаги, приглушенную симфонию переговоров и тихое шуршание скальпеля и иглы сквозь человеческую плоть, всплески жидкостей в стеклянных сосудах и ток крови. Он всегда слушал ток крови. Он снова подумал о ножках вивисекторши.

Взяв конверт, он осмотрел свинцовую печать и сломал ее одним прищуром глаз, разрезав метал словно раскаленным клинком. Освободив сложенный лист сливочного оттенка от конверта, он поднес его к свету.

— Что ж, — произнес он в подходящий момент. — Я отправляюсь завтра утром.

Облака внизу казались черным полем, и луна продолжала невозмутимо светить.

Тара подошла к последнему из голубых кровеносных сосудов и измерила его ширину кусочком завязанной узлами бечёвки. Едва веревочка оказалась приложенной на место, как на поверхности сосуда вспыхнули серебристые паутинки знаков.

— Это возврат от военно-морского ведомства ишкарского министерства обороны с гарантированной доплатой в десять процентов сверх уровня инфляции, расчет производится ежемесячно, в приоритетном порядке, извлечено из чакры на животе.

— Это необычно, так? — Абелард почти полностью исписал блокнот Тары своими схемами и рисунками. У него оказался прекрасный разборчивый подчерк, куда лучше, чем у самой Тары. По ходу дела он задавал редкие, но постоянные вопросы, пытаясь получше понять суть их работы, чтобы быть полноценным помощником, а не просто на подхвате. И его вопросы не давали Таре терять концентрацию. Разбор документации, даже в столь важном для карьеры случае, как это, всего лишь рутина. — Большая часть ведь извлекается из рук и ног, но не из самой чакры.