Госпожа ворон (СИ) - Машевская Анастасия - Страница 67

Пробираясь сначала к крепости, пожалованной некогда Бугуту, а потом и дальше, Бану ощущала безграничную радость всем сердцем. Почему-то именно так, именно с этими людьми и в подобном месте, она чувствовала себя дома в кругу семьи. Так, будто не сугробы лежали вокруг и не заросшие щетиной северяне стояли за спиной, а укутанные пледами мать и отец сидели рядом, позволяя Бану припасть головой к коленям.

Бугут принял делегацию со всем теплом, какое было только возможно в этих краях в середине декабря. Бансабира бросила затею поселиться в отдельном доме в окрестностях замка и расположилась под кровом подчиненного, но настояла — ей нужно взобраться на одну из вершин. Ей нужно подняться туда, где воздух чище всего, а ветры беспощаднее, чем где бы то ни было.

Гора красовалась, выставляя напоказ роскошные меха снегов.

Гора была высокомерна, упираясь в небеса блестящей короной чистоты.

Гора призывала смотреть на нее — и бросала вызов осмелиться оседлать великого Змея.

Когда Бансабира неотвратимо и неуклонно взобралась на вершину одного из утесов на этой горе, стало ясно, о чем прежде говорил Ном-Корабел.

Здесь не было никакой поэзии. От холода коченели руки и ноги. Безудержный ледяной ветер обдирал щеки и выстуживал до хрипоты голос. Глаза стекленели, а легкие жгло от морозного воздуха.

И только до слуха по-прежнему доносился скрипучий скрежет снега под сапогами.

Укутанная поверх теплых одежд в плащ из цельной шкуры белого медведя, Бансабира стояла на вершине и смотрела в воющую даль, одинаково белую и безразличную на многие мили. Тропы, хвойные леса, озера — все было занесено снегом вплотную, и мало какие очертания угадывались под панцирем Снежного Дракона. Только другие вершины вокруг иногда блестели до того нещадно, что, преломляя солнечный свет, приобретали даже не оранжевый или красный, а лиловый оттенок.

Вот почему ее владения называют Пурпурным танааром.

Никогда прежде ей не приходило в голову подобное откровение. Да и откуда, если в такой близи в сознательном возрасте она видела Астахир впервые?

По легенде Астахир действительно был дракон, и там, далеко на западе, где у змея голова, в давние времена часто слышали грохот и рев, видели, как из беспощадной пасти вырывается жидкий огонь. Он заливал все вокруг и застывал под жгучими северными ветрами. Бансабира могла разглядеть даже отсюда, как в той стороне еще собирался густой дым, вырывавшийся из ноздрей стародавнего чудовища.

На белоснежных боках Астахира чернели пятна безродных скал. Словно бы дракон пошевелился во сне, и припорошивший его снег немного спал, оголяя чешуйки панциря. Местами, чуть ближе к ней, застывшей на высоком утесе где-то в восточной половине хребта, рокоча, будто духи гор, били водопады подтаявших ледников. Они уходили по обе стороны круч — на север и на юг — нестынущими быстринами, срывались в долы и разветвлялись там, как голубые вены под самой тонкой белой кожей.

Бансабира закрыла глаза и сглотнула. Облизала губы совсем непроизвольно — и тут же ощутила, как их сковала ледяная корка. Вдохнула, прислушиваясь, и почуяла дремлющую силу севера. Она спала где-то глубоко внутри, под ногами, перетекая огнем, который однажды снова вырвется из могучей пасти, и была готова однажды высвободиться и захватить весь мир. Снежный змей жил, и не был известен никому уготованный час его пробуждения.

Сопровождавшие, включая Бугута и несколько человек из его крепости, остановились от госпожи чуть поодаль. Никто не говорил.

Бану стояла прямо. Она была высокомерна, как самый сияющий ледник среди шипов Снежного Змея. Она призывала служить ей — верой и правдой, как только можно служить человеку, оседлавшему Дракона Нанданы. Она была, как гора — и больше ни в чем не сомневалась.

Не ведая никаких причин, Гистасп глядел на Бансабиру и понимал, что гордится. Чем или кем, за что или за кого — затруднялся ответить. Понимал только, что чувство гордости заполняет его целиком.

Бану гостила у Бугута, покуда Праматерь не родила Акаба в черные дни солнцестояния, и вернулась в фамильный чертог уже на исходе декабря. Только оказавшись за письменным столом кабинета, молодая танша позвала Гистаспа говорить о делах.

— Кто бы мог подумать, что такое путешествие пойдет вам на пользу. Вы похорошели, — заявил тот, располагаясь.

Бансабира реагировала удивительно спокойно:

— Ты тоже. Есть какие-нибудь новости о происшествиях в наше отсутствие?

— Нет, — спокойно солгал Гистасп. Рассказывать о мешке перебитых птиц, обнаруженном на кровати по возвращению, генерал не счел нужным. Как и о записке, затерявшейся среди тушек.

"Не приближайся к моей сестре" — гласила надпись, прочитав которую Гистасп озадачился всерьез. Со сколькими важными сестрами он имел дело с момента возвращения из похода? Бансабира, Ниильтах, Иттая — всего трое.

Остерегаться быть подле сестры, если бы разговор шел о тану Яввуз, мог требовать, разве что Адар, и то — по наущению отстраненного Отана. Ибо все происходящее напоминает больше всего детское мелкое пакостничество, но никак не серьезный настрой взрослого человека с намеченной целью. А уж если исходить из того, что выходки недоброжелателя настигают Гистаспа исключительно в стенах чертога, то вовсе выходит, что негодник живет здесь и особо часто за стенами не показывается.

С другой стороны, размышлял Гистасп, пока шел к Бансабире, его неприятности начались с того момента, как танша наказала ему тренировать дочерей Тахбира, и, если вспомнить, какими злющими глазами смотрел на него Тал на собрании, когда отстраняли Отана, версия не кажется такой уж бессмысленной. Вероятнее всего, дело именно в Иттае, решил генерал. Она… если предположить, что она стала проявлять к нему, Гистаспу, интерес, все становится на свои места. Неважно, чем происходящее было на самом деле (вполне возможно, девчонке и впрямь требовались его советы), Тал мог воспринять события в лирическом ключе. Особенно, если каким-нибудь случаем видел ту сцену на тренировочной площадке. Вдруг, приметив таншу с Валом, Гистасп настолько растерялся, что не заметил еще парочки зрителей?

Словом, пока эта версия была наиболее правдоподобной, но без доказательств Гистасп не торопился озвучивать подозрения. Один раз бездоказательно он уже обвинил родственника Бансабиры, и окончание того диалога помнил хорошо. Как бы Бану ни относилась к родственникам сама, безопасность и интересы клана Яввуз в спорах со сторонними она отстаивала отчаянно.

— Уверен? — уточнила танша.

— Да, все, как и до нашего отбытия. У вас будут какие-то указания? — альбинос заторопился сменить тему.

— Да ты прозорлив, — без усмешки усмехнулась Бану, и Гистасп повеселел. — Скажи, ты ведь понимаешь, почему я назначила именно тебя тренировать кузин?

— Потому что я не задаю вопросов? — отозвался Гистасп с таким выражением лица, что было ясно: опять подшучивает.

— А смысл их тебе задавать? Я же сама все рассказываю, — буркнула танша совсем по-свойски.

— Ну, я полагаю, дело в сознательности? — Гистасп вернулся к нужному руслу. Бансабира кивнула едва заметно:

— Именно. Я всегда считала, что ты осознаешь разницу между должностью и титулом.

Гистасп предпринял героические усилия, но не подал виду, что существенно напрягся каждой клеткой. Неужто это и правда Тал пытался намекнуть ему держаться подальше от сестры-близняшки? И уже успел нажаловаться? Да уму не постижимо. Взрослый мужчина в первую очередь поговорил бы с самим Гистаспом, имей он к нему дело.

Тем не менее, сдаваться было рано, решил Гистасп. К тому же, танша, кажется, говорит совершенно спокойно…

Но когда и кого спасало ее спокойствие?

— Поэтому сейчас ты особенно ценен.

Хм. Все же не похоже на предвестие катастрофы.

— Дело в Иттае.

Или похоже?

— Мы с Тахбиром обговорили ее брак.