Сто сорок бесед с Молотовым - Чуев Феликс Иванович - Страница 133

При кадровых перемещениях речь шла отнюдь не о смене базовых политических ориентации. Просто Н. Крестинский по каким-то вопросам был более строптивым, иногда «взбрыкивал», обнаруживал собственное мнение, приняв, в частности, участие на стороне Троцкого в профсоюзной дискуссии. А ситуация требовала максимального партийного «единства», укрепления правящего положения РКП(б). И здесь и Молотов, и Каганович были просто необходимы. В дело партийной расправы с Советской властью они внесли законную лепту. Строго говоря, термин «антисоветчик» прежде всего применим к почти всем видным функционерам Ленинской партии.

Молотов говорит истинную правду, свидетельствуя, что роль Советов фактически была принижена при Ленине. И объясняет по-своему (по-большевистски) вполне логично: власть должна быть сосредоточена в одних руках. На этой ниве Вячеслав Михайлович поработал совсем неплохо.

Выступая в мае 1921 года с докладом по организационному вопросу на секции X Всероссийской партийной конференции, Молотов говорит о необходимости усилить воздействие партийного аппарата на организацию жизни государства. В декабре этого же года на заседании Политбюро ЦК РКП(б) Молотов и Калинин докладывают о порядке проведения предстоящего съезда Советов, фактически предопределяя и повестку дня и ход его работы.

Можно вполне законно задать вопрос: как же так, разве еще в 1919 году на VIII съезде партии не была принята по ленинскому предложению резолюция, размежевывающая функции советских и партийных органов? Была, но на деле выходило по тому анекдоту: у меня на сарае … написано, а там дрова лежат.

Проблема разделения функций декларировалась почти на всех партийных форумах. Но мало ли что там декларировалось. Хотя справедливости ради следует сказать, что в партийных кулуарах кое-какие игрища в этой области велись.

Так, 22 марта 1922 года В. Молотов представляет Ленину справку следующего содержания: «Вопрос о разграничении функций между партийными и советскими органами …выдвинут был одновременно 10 марта независимо друг от друга в записке т. Троцкого и в письменном предложении тт. Каменева и Сталина, присланном из загородного санатория». Но оба документа были не идентичны. В предложении Сталина и Каменева речь шла о необходимости закрепления партийных работников за целыми отраслями советской и профессиональной работы и воздержания от мелкой административной опеки. Троцкий ставил проблемы гораздо серьезней. Без освобождения партии от функций непосредственного управления, считал он, нельзя очистить ее от бюрократизма, а хозяйство – от распущенности. «Такая политика, – негодовал Троцкий, когда на заседаниях губкома мимоходом решаются вопросы о посевной кампании губернии, о сдаче или несдаче в аренду, является пагубной. Но она нисколько не становится лучше в уездном комитете или центральном. Такой метод есть пропаганда действием против серьезной специализации, против ответственности, против изучения вопроса на деле, против уважения к специальным познаниям, против серьезной, преемственной, правильно организованной работы». Но и Троцкий оставлял за партией право «твердо устанавливать, что можно и чего нельзя».

Молотову ближе был, конечно, сталинский вариант, который давал большую возможность утвердить все прерогативы власти за партией коммунистов. Неслучайно, что через год он, выступая на секции ХII съезда РКП, открыто призвал отказаться от политики разграничения функций как изжившей себя и усилить партийное вмешательство во все области экономики и политики. Но чтобы не было никаких иллюзий, необходимо знать, что на деле этого разграничения никогда и не происходило. Имеется целый ряд партийных циркуляров самого разного уровня, призванных контролировать работу советских и хозяйственных учреждений через коммунистов. Партийные фракции и были институтом, жестко осуществлявшим диктатуру партии. Партия бесцеремонно распоряжалась государственным бюджетом как собственным. Достаточно сказать, что ленинский набор (а он был в действительности именно «набором» послушных и преданных), в организации которого активное участие принял и В. Молотов, финансировался из средств резервного фонда СНК.

Нет, нет – кадры молотовского типа позарез нужны были Системе и ее «отцу-основателю». Не рассуждать, а работать на грядущее светлое будущее. Мог ли подозревать Ленин, что любимая им поговорка «Благими намерениями вымощена дорога в ад» будет обращена иронией истории против него самого.

Кстати, не мы только задним умом крепки. Суть кадровой политики своего лидера понимали и некоторые его соратники. Так, в конце 20-го года В. Осинский подготовил тезисы по поводу очередных задач партии. В них имелось рассуждение о личных свойствах вождей, играющих крупную роль в деле ускорения или замедления режима «пролетарского единодержавия». Отдавая должное личности Ленина, В. Осинский замечал о характерной для вождя большевиков тенденции окружать себя «политически надежными и послушными» людьми, что приводит к ситуации, когда эта «надежность» противоречит порядочности. Еще более определенно по данному вопросу высказался Ю. Лутовинов, направивший 30 мая 1921 года на имя Ленина письмо из Берлина. До этого у него была с Лениным достаточно резкая полемика, в которой Лутовинова бесцеремонно поставили на место. «…У меня сделалось впечатление такое, – пишет Ю. Лутовинов, – что Вас можно только слушать и не возражать, а не то попадешь в опалу и прослывешь сумасшедшим, клеветником и сплетником». Ленина особо возмутило замечание Лутовинова, что дело не только в лицах, окружавших Ленина, сколько в начинающей складываться системе партийного протекционизма. «…Одно дело сердиться, – продолжает Лутовинов, – а другое опровергнуть неопровержимое. Из всего Вашего ругательного письма, при самом внимательном чтении, я не нашел ни одной фразы, которая бы косвенно опровергала нашу неприглядную действительность… нужно доказать, что протекционистская система не существует… Кто такой Каменев, которого ЦК из кожи лез, вытягивая в председатели Московского Совета? Это типичнейший ленивый и никуда не пригодный бюрократ, влияние которого равняется нулю, а пролетарская масса без скрежета зубовного не может слышать его имени. Почему же он вновь очутился на посту председателя и членом ЦК, за какие такие заслуги? Потому что Каменев имеет гибкий позвоночник, никогда не имеет своего мнения и послушный батрак во всех отношениях, особенно при голосовании. Посмотрите повнимательнее, да подальше, выйдя из замкнутого круга бюрократов. Вы просто мало верите в творческие силы пролетариата»… На письме – налет субъективности, но о «гибких позвоночниках» сказано верно. Твердые хребты Система ломала беспощадно, ей нужны были служки и исполнители.

Читая текст бесед, видишь, что В. Молотов не очень лестно отзывается о Г. Чичерине и Л. Красине. Ленин, отмечает он, ценил их как специалистов, но в ЦК не пускал, ибо не стояли те на крепких большевистских позициях. Ну что же – еще один характерный штрих в общую картину.

Когда в январе 1922 года Чичерин предложил Ленину за солидную компенсацию от США пойти на маленькое изменение Конституции, согласившись на представительство в Советах владельцев частной собственности, то Ленин, в раздражении написав «сумасшествие!!!», порекомендовал отправить Чичерина на лечение. «Мы будем дураками, если тотчас и насильно не сошлем его в санаторий». Случай с Чичериным особо показателен для менталитета Ленина и его окружения. Большевик, настоящий марксист, в его понимании, не может быть нормальным человеком, коль у него зародилась мысль о возможности предоставления каких-то политических прав эксплуататорам. Такой человек подлежит лечению и изоляции.

Ну а как мог Ленин относиться к Л. Красину, получив от него в марте 1922 г. письмо, в котором тот резко критиковал некомпетентное вмешательство Политбюро ЦК РКП в дела внешней торговли. «Что же это за несчастная страсть калечить, «переорганизовывать» всякое учреждение… Вместо того чтобы совершенствовать наши, конечно еще плохие, аппараты упорным, постепенным накоплением опыта, осторожными, обдуманными мерами, мы перетряхиваем все по три раза в год до основания и еще удивляемся, что дело идет плохо», – сетовал Красин. Такое недоверие к авторитету высшей партийной инстанции вряд ли могло прийтись по душе вождю.