Через тысячу лет
(Научно-фантастическая проза) - Никольский Вадим Дмитриевич - Страница 4

Когда он решился наконец открыть глаза и взглянуть на этот крутящийся вихрь, он отказывался им поверить, так необычайно, так диковинно показалось ему то, что он видел… Аппарат уже не стоял на полу, а висел посредине сарая в воздухе на высоте трех-четырех метров.

Глаза Финка невольно искали каната или веревки наверху, но ничего похожего там не было: над аппаратом через открытый люк в потолке сарая виднелся лишь широкий квадрат глубокого неба…

Финк чувствовал себя совершенно выбитым из колеи обычных своих идей и представлений: ему начинало казаться, что он спит и видит нелепый сон, который сейчас кончится. Но сон не кончался: аппарат, провисев минуты две, не касаясь земли, мягко опустился на свои четыре эластичные пружинящие стойки, крышка сбоку снова открылась; оттуда сперва показались ноги в мягких войлочных туфлях, а затем вывалилась и вся добродушная толстая фигура профессора Форса.

— Ну, теперь вы видели мой аппарат в действии… — сказал он, улыбаясь при виде оторопевшей физиономии Финка. — Вы, кажется, поражены немного? Пожалуй, я понимаю вас, — всё это несколько неожиданно… Мне весьма любопытно знать, будет ли такое выражение лица у моих прошлогодних уважаемых оппонентов, когда я им буду иметь удовольствие продемонстрировать действие своего аппарата… Вы заметили его необычайную форму, заметили, что он закрыт со всех сторон, — и не догадываетесь, почему это? Ну, конечно! Да ведь на этом аппарате я могу не только летать по воздуху, но и совершенно покидать земную атмосферу, могу предпринять первое междупланетное путешествие!..

Финк, впрочем, был так поражен всем виденным, что больше удивить его не представлялось возможности. Потому он был даже доволен, что может, наконец, собраться на воле с мыслями, когда профессор начал с ним прощаться, ссылаясь на необходимость приняться за прерванную так неожиданно работу.

— Спасибо еще раз, молодой человек, за ваше своевременное вмешательство! — говорил профессор, пожимая руку Финка. — Я надеюсь вас видеть в воскресенье еще раз у себя, чтобы показать вам действие последнего моего ускорителя, над которым я сейчас работаю, — «ультра-дезинтегратора», как я назову его…

Его действие на разложение атома будет молниеносно. Время распада материи может при его помощи быть доведено до стотысячной доли секунды, иначе говоря — вся эта колоссальная внутриатомная энергия освободится мгновенно… Один грамм моей смеси по своему взрывному действию будет способен заменить — полторы тонны тринитротолуола… Вы себе это представляете?!.

Но Финк уже ничего себе не представлял!..

Когда он снова очутился на дороге, в тени каштана, около калитки покинутого им дома, где одиноко поблескивал своими медными частями покинутый им нивелир и дремал давно соскучившийся реечник, все происшедшее окончательно показалось ему какой-то глупой сказкой…

«Положительно, этот красный толстяк издевался надо мной!» решил Финк, взваливая снова инструмент на плечи и расталкивая ногой своего уснувшего помощника…

«Если бы все это хотя бы вполовину было правда, газеты всего мира кричали бы об этом денно и нощно… Сотни лошадиных сил в спичечной коробке! Железная дыня в роли магометовой гробницы — между небом и землей! Полет на луну! Чушь!.. Вдобавок — обещание показать какой-то взрывчатый фейерверк нового фасона! Уж не приснилось ли мне все это? А все-таки — занятный старик, надо будет его навестить в воскресенье…» — замкнул Финк цепь своих несколько бессвязных размышлений, устанавливая нивелир на берегу какой-то мелкой речонки…

В ближайшее воскресенье Финк, выутюженный и накрахмаленный, в легком пробковом шлеме (совершенно как у инженера Рида), с изящным стеком в руке, снова шагал по тому же пыльному шоссе. Впереди был целый свободный день, и Финк решил завернуть к старому чудаку с его мотором в сигарной коробке, — отчасти из любопытства посмотреть на диковинки, а больше из чувства вежливости, чтобы справиться о здоровье. Никогда не следует обрывать знакомство, которое может оказаться полезным впоследствии!..

Вот и группа каштанов, а за ней видна уже и зеленая крыша профессорского дома…

Но что за нелепость? Крыша переламывается, точно картонная взлетает куда-то кверху, гигантский клуб густо-оранжевого облака взметывается над домом, разнося в стороны куски стен и деревьев и, в то же мгновение, что-то как плотной подушкой ударяет и валит Финка с ног и точно миллион медных гирь падает в медные тазы, оглушая мозг невыносимым ревом раздираемого воздуха… Вихрь песка, пыли и листьев перевертывает Финка несколько раз через голову и швыряет его в ближайшую шоссейную канаву…

Над головой Финка проносятся ветки деревьев, стропила, камни, куски железа, свистят обломки стекол и снова тишина. Невозмутимая тишина ясного летнего полудня…

Измятый, вымокший и перецарапанный, вылез Финк из канавы, не отдавая себе отчета в происшедшем…

«Что случилось? Буря? Взрыв? Землетрясение?..»

Взгляд его ищет дачи профессора, он смутно сознавал, что между всем происшедшим и этой дачей существует какая-то связь…

Дачи профессора не видно…

Финк протирает себе глаза, но дома по-прежнему нет, как нет… Не помня себя, Финк устремляется вперед, к тому месту, где только что произошла катастрофа и куда уже бегут со всех сторон кричащие люди…

Дом профессора исчез совершенно и без следа, — даже фундамента не осталось, — на месте дома зияет сейчас круглая темная глубокая воронка со спекшимися и сплавившимися от жара краями… Жаром несет и сейчас от ямы, над которой еще вьется легкий коричневатый туман, постепенно разносимый ветром.

«Ультра-дезинтегратор», должно быть, был найден профессором Форсом, но найти его оказалось легче, чем овладеть страшной силой его действия!..

ЧЁРТОВА ДОЛИНА

Это было лет двенадцать назад, — когда я возвращался с Кавказа, захватив серьезную малярию на изысканиях перевальной железной дороги Тифлис-Владикавказ, где я работал в качестве кончающего студента-практиканта.

В Беслан поезд пришел настолько переполненным, что мне лишь кое-как удалось втиснуться в один из вагонов третьего класса.

В вагоне было душно и накурено… Чувствовал я себя преотвратительно, — а тут как нарочно публика подобралась какая то шумливая и неприятная. Где-то рядом резались в карты и шумно приветствовали всякий удачный ход, — из другого отделения в общий гам нашей половины вагона четким речитативом вплетались два спорящих женских голоса — слов нельзя было разобрать, — но, кажется, — дело шло о какой-то протекшей банке, промочившей чью-то корзину…

Красные полосы заката — сделались серыми, — кое-где уже начинали поблескивать звезды, — читать стало трудно. Я отложил книгу в сторону и попытался заснуть…

Мои попытки хоть как-нибудь, скрючившись, подремать в своем углу — дальше предстояла целая бессонная ночь с пересадкой — были совершенно напрасны… Чуть забудешься и перед глазами начнут уже рисоваться какие-то спутанные образы полусна-полуяви, — как вновь в сознание врываются то азартные крики игроков, то чья-то ругань, то визг до сих пор молчавшего младенца, и в этом раздражающем вагонном гаме слух даже отдыхал на мерном усыпляющем ритме стука колес…

— Что, видно, и вам не спится? — услышал я чей-то тихий, надтреснутый голос.

Вглядевшись, я заметил против себя маленькую сухую фигурку пожилого человека в ватном пальто и низко надвинутой на лоб какой-то несуразной широкополой шляпе. Это был, кажется, единственный, кроме меня, пассажир, который не заводил разговоров со своими соседями — он сразу же, порывшись в вытертом кожаном чемоданчике, извлек оттуда какую-то книгу и углубился в чтение, забившись в угол скамейки.

Сейчас, обратившись ко мне с этим вопросом, он усиленно попыхивал папироской и я мог при слабых ее вспышках рассмотреть кончик острого носа, серые, странно поблескивавшие глаза и узкую бородку клином…