К судьбе лицом (СИ) - Кисель Елена - Страница 97

Дышать становилось все труднее, и разнылась почему-то спина. Повисла рука с потяжелевшим серпом.

Алкионей оперся на булаву. Вытянул шею.

– И что? Ну, смертный. Ты посмотри на себя и посмотри на меня. Ведь я же тебя как букашку пришибу – видал? – крутанул булаву в ручищах, выпрямился, озирая меня с высоты своего роста. – Что ты без своей силы, а что я? Или думаешь, я тебя смертнее?

Он опять хотел смеяться, но в этот миг я сказал:

– Думаю, – и смех так и не взлетел к небесам, не потревожил Урана. Глупым камнем, сорвавшимся с пращи, упал на землю – мимо цели.

– И почему это?

Я проследил, как поднимается булава, чтобы вогнать меня по шею в здешнюю утоптанную почву. Из-за бьющего в спину Алкионея солнца она казалась черной – и краснотой откликались капли, срывающиеся с моей щеки.

– Потому что у меня в крови не течет яд Лернейской гидры.

Булава замерла в небе шипастой кляксой. Глупой пародией на новое созвездие.

Опусти руку – и останется висеть.

Алкионей руку не опускал: так и замер с поднятой, открывая черные заросли под мышкой.

Ему бы на плечо посмотреть, откуда вытекает кровь – отравленная, черная, пузырящаяся, напитанная лернейской смертью, посланной Гераклом…

А он смотрел на меня.

Будто чудо какое-то увидел.

Ладно бы чудовище, а то – чудо.

– Ты обманул меня!

– Это оружие смертных, – сказал я. – И мое оружие.

Ата-обман в своих чертогах подняла пухлой ручкой чашу – за невидимку. За своего ученика.

Алкионей опустил руку. Булава еще миг висела, потом упала – за его спиной. Если бы там стояла какая-нибудь Ананка – ее бы пришибло намертво.

Но Ананка Алкионея стояла перед ним: дурацкая такая Судьба в измятом и запыленном доспехе, чернота которого мешалась с алой жидкостью из ран, жидкость светлела и, кажется, начинала благоухать, хотя грань все еще была под ногами…

Ананка с опущенным серпом и тартарской чернотою взгляда.

И – прости, Алкионей, тебе, наверное, не сообщили – у твоей Ананки очень скверный характер.

Он рухнул, свивая почерневшие, дрожащие кольца змеиного тулова, и вцепился пальцами в землю, так что наши глаза оказались на одном уровне.

Открыл рот с желтоватыми зубами – черную пасть, сродни той, которая осталась за плечами.

Протянул руку – то ли схватить за горло свою судьбу, молча глядящую на него, то ли заслониться.

А может, просто от боли.

Беспомощная погибель, глядящая с колен на судьбу. Аэды сняли бы последние повязки с бедер за возможность воспеть это.

Из черного провала рта донеслось со свистом только одно:

– П-преклоняюсь…

В глазах Гиганта больше не было алых бликов – показалось в горячке боя, наверное. Они были черными. Горячими.

Полными желания существовать.

«Пусть бы правили, брат, пусть бы правили – а нам пусть бы дали жить!»

– Преклоня-а-а…

Он хрипел – надрывно, на одной ноте, протягивая руку, черная пузырящаяся кровь пропитывала пятнистую шкуру на бедрах: весь – олицетворение темного, животного ужаса…

Смертного.

Ты надо мной, – говорили его глаза. Я признаю. Ты надо мной. Ты мой бог. Ты величественен как бог.

Так поступи же со мной как бог!

О, я хорошо знаю, как мы поступаем. Мы оставляем своих врагов за неприступными стенами Тартара, мы наваливаем на них острова, низвергаем их в пропасти, заставляем держать небо на плечах, приковываем к скалам или к огненным колесам… Кара – не расправа.

Мы так хотим быть равными с Ананкой, что стараемся всем и всегда оставлять шанс…

Коротко размахнувшись серпом, я наискось перечеркнул Алкионею горло.

И только тогда позволил себе вдохнуть, словно до этого в воздухе был – яд…

Оказывается, ноги меня не держали. Это выяснилось с первым же судорожным, горячечным вздохом – воздух пах огнем и кровью, как много веков назад. Упаду? Наверное, только вот падать придется на него – лицом в алую до черноты струю, в бороду, пропитавшуюся кровью, как губка, измазанную песком…

Упаду? Устою.

Мой жезл – двузубец с псами – валялся совсем недалеко, но опираться на него не хотелось, а больше было не на что: голое, каменистое поле, колесница сейчас где-то у Олимпа, вместе с Алкидом. По щекам стекала соленая влага, я жадно хватал ее губами, нестерпимо хотелось пить – еще больше, чем упасть.

Страха больше не было, и осознание того, что еще ничего не закончилось – было родным и привычным.

Наверное, я мог бы даже сесть, но почему-то казалось важным встретить ее стоя. И я не отвернулся, потому что не хотел, чтобы она возникла за моей спиной. Она – не моя Ананка…

И когда утоптанная в бою поверхность выметнулась вверх, содрогнулась яростью недр – я остался стоять и смотреть. Только загадал, что плащ на ней нынче будет черным – как плодородная распаханная почва.

Как траур.

Угадал.

Смотрел, как медленно размыкается земля – в том месте, где лежало тело Алкионея – и оно начинает погружаться…возвращаться. Неторопливо, словно трещина медлила… словно она целовала его.

– Ты убил его.

Давно я ее не видел.

С той поры, когда просил вырастить цветок для Персефоны – и заметил у нее в глазах эту сухую безуминку.

За годы безуминка разрослась в ледяное пламя, и Гея больше не была Матерью Плодоносящей – она была каменистыми скалами, в которых не осталось жалости.

– Да, – сказал я.

Тартар никогда не откроется, сказал я. Не будет ни рано, ни поздно. Только «никогда».

Я удержал.

Впрочем, это я сказал, кажется, глазами.

И губы ее чуть изогнулись, добавляя безумия лицу – в глазах его и так хватало.

«Разве? – спрашивало меня это материнское безумие. – Ничего не забыл, Кронид? Если ты сейчас умрешь – умрет то, что в тебе. Твой мир. И дрогнут врата Тартара. О, я не мои дети – но я порождена Хаосом одной из первых, и если ты думаешь, что я не сумею…»

«Да. Ты не сумеешь».

Не сумеешь убить мой мир. Не дотянешься.

Потому что при мне его нет.

Она не слышала, потому что уже не смотрела на меня. Взгляд ее уперся в мой двузубец – символ власти с тремя псами. Выбитый… выброшенный… и какой-то забытый с виду, словно я отшвырнул его столетие назад. Она смотрела, не понимая, как будто видя то, что не могло быть по отдельности от меня.

Потом перевела глаза на меч в моей руке. На разрубленный, покрытый вмятинами панцирь.

Заново рассмотрела покрытое потом, ихором и припорошенное пылью лицо.

– Ты дрался как смертный.

Меч привлекал ее больше всего – он был весь, по рукоять в той самой черной жидкости, которая так обильно пролилась на землю.

Я тоже перевел взгляд на клинок.

Потом, не раздумывая, под влиянием мгновения, вытянул его в сторону Геи.

Рукоятью вперед.

– Возьми, богиня.

Бери. Утоли свою ненависть, это все равно ничего не решит. Я удержал – вот все, что имеет значение. Я вновь – Аид-невидимка – вот мой обретенный смысл.

Остальное смысла лишено.

Ударь, богиня – ты же видишь, я на грани. Обещаю, что за секунду до того, как ты ударишь – я закрою глаза, что значит: переступлю грань.

И дар Гермеса-Психопомпа мне не понадобится: Гермес занят, он там, на битве, которая на самом деле уже закончилась победой…

Да и я неплохо знаю дорогу.

«Зачем ты отдаешь мне его?»

Вслух я никогда не сказал бы этого, но она слышала – смыслы.

«У тебя есть право. Я убил твоего сына. Я сверг другого твоего сына – моего отца. Если бы кто-нибудь когда-нибудь хотя бы тронул моего сына – я бы…»

«Что ты знаешь об этом, Кронид? У тебя нет детей. Что ты знаешь о том, как это: чувствовать их в себе? Видеть, как они растут и мужают? Носить их на себе, ощущать каждый шаг. Алкионей... мальчик мой…»

Они все для нее мальчики, вдруг понял я. Гекатонхейры – сторукие, пятидесятиголовые – просто обделенные умом, зато очень сильные ребятишки, которые никак не вырастут. Гиганты – крылатые, когтистые, со змеиными телами, мечущие горящие скалы в Олимп – младшенькие, шалуны, не уследишь за ними… Тифон – глупыш, крупнячком уродился, да еще и драчуном. Крони прочие титаны – блудные дети: оступились, непослушные, дел наворотили, разозлили мать, а теперь им плохо, очень плохо, они света белого не видят…