Чудовы луга (СИ) - Кузнецова Ярослава - Страница 75

Несчастье…

"…преследует нас. Я говорил младшему Дорхану, чтобы он не пытался совершить это, но Шиммель, проклятая кобыла лорда Дарге, превратилась в идола для его людей.

Такая же безумная, как и старый лорд Верети. Обезумевшая еще больше от голода и страха."

Ласточка смотрела на качающийся полог. За ним медленно текла узкая и грязная деревянная тропа, настеленная людьми поверх бездны. Бездна под настилом слоилась, веками наращивая плоть, будто годовые кольца. Под шкурой сплавины, стиснутые пластами ила и перепревшего мха, лежали старые и новые кости, и нетленные тела, бурые и черные, и цвета глины — люди, кони, собаки, звери лесные, и даже птицы. И те, кто лежал глубже всех, некогда видел, как уходил на Полночь гигантский ледник, волоча камни, величиной с гору.

Где-то далеко, в коконе зеленого света, в облаке испарений, бурлили горячие ключи, оберегая от морозов пятачок кислой земли. Там слепо, кругами, от кочки к кочке бродила неумирающая, дряхлая весна. Там малыши на утиных лапах с благоговением столпились над сброшенной шкурой огромной змеи.

А сама змея, в новой глянцевой коже, спала на дне теплого ручья.

В торфяных кавернах под коркою льда спали, свернувшись, гады, большие и малые, ядовитые и нет, в шипах и чешуе, или гладкие, как галька, с ножками, слабыми и тонкими, или с когтистыми лапами, или и вовсе без лап.

Ниже, в подземных пузырях, полных синеватого свечения, кружили огни и неясные тени, и странный тоскливый гул шел оттуда, словно нескончаемый стон.

Еще ниже, в озерах черной воды, плавали белесые твари, без глаз и без рта, и там царило безмолвие.

А еще ниже, в самой немыслимой глубине, текла река крови.

"Эти головорезы заставили мальчишку сесть на безумную лошадь, двое суток простоявшую в запертом сарае, и теперь он лежит в моей комнате с разбитой головой. Голод и жажда не отняли у бестии сил, напротив, добавили неистовства. Дарге Дорхан убивает своих сыновей, даже лежа в могиле.

Говорят, что лошадь вырвалась, пронеслась по пустой деревне и бросилась прямо в болото"

Позади лордского возка и впереди покойницких телег, в ряду уставших всадников, ехал человек на сивой лошади. И те, кто ехал в одиночку, молчали угрюмо, думали о своем и стискивали кулаки. Те же, кто ехал попарно, не искали друг для друга добрых слов, а говорили слова злые и обидные, то и дело хватались за рукояти мечей. Ссоры вспыхивали тут и там, и только узость настила и неуклонное движение вперед не позволяли людям начать сводить счеты.

"Я пишу лорду Раделю письмо с известием о том, что больше некому оградить эти земли от набегов с севера.

Люди лорда, устрашившись собственного поступка, гуляют и пьют на крепостном дворе. Их крики доносятся даже сюда.

Проклятое место. Проклятая земля"

В голове процессии ехала телега с клеткой, на которую Ласточка не хотела бы смотреть. Чтобы не смотреть, она спряталась под полог, к мертвецам. Но полог не спас, и мертвецы не защитили — она видела поникшую фигуру сквозь белое от инея железо, распахнутый крест рук, оледенелые волосы и черный знак на лбу.

Она не хотела смотреть настолько, что вереница всадников и телег выцвела, окуталась золотым свечением и превратилась в ожерелье огней, ползущих по лугам, серебристо-седым и волнующимся, как овсяное поле. Среди сияния и волн Ласточка ясно видела только троих — себя, Кая и Шиммеля на сивой кобыле.

Господь не посылает нам ничего такого, что мы не могли бы выдержать.

Сколько раз я говорила это безнадежно больным. Ведь дело всякого — заботиться о своей душе, а не о чужой. Я и забочусь — я лечу, а не убиваю. Я не воин, не палач. Не в моем праве распоряжаться чужой душой.

Я вправе только наблюдать — справится эта душа или нет.

Наблюдала же раньше, и не однажды, точно отмеряя капли в бокал — раз, два, три, четыре… утишить боль, усыпить, а если не действует — терпи.

Терпи!

Ничего такого, что выдержать невозможно…

"Зловонное дыхание болот проникает сквозь запертые ставни. Мне чудится, что я слышу визг утопающей в трясине лошади.

Молиться, вот и все, что мне осталось…"

Господи, прости за самовольство, не выдерживаю.

***

"… Теперь, когда я отправил преступника в столицу, под должным конвоем и в сопровождении хорошего отряда, меня все-таки мучают сомнения. Не должен ли был я сам сопровождать его и доставить лорду Тени. После всего того, что я видел здесь, вера моя в стройное и правильное устройство мира изрядно поколебалась. Должно быть, прав все-таки сэн Марк — многое невозможно понять разумом, и остается только молиться и уповать на то, что козни дьявола не могут коснуться того, кто прав.

А я прав. Крепость нуждается в восстановлении и надлежащем присмотре, Энебро все еще недужен и не справится здесь один. Лорд Радель обещал прислать сюда кого-нибудь, но зимой дороги завалит намертво.

Надеюсь, сэн Вито исполнит свои обязанности сопровождающего наилучшим образом.

И да поможет ему Господь, как помог мне.

Думаю, что я исполнил свой долг так, как подобает. Жаль, что по неведомой мне причине никакой радости от этого я не испытываю.

Падающий без остановки снег несколько скрадывает тоскливую скудость этих мест, и днем крепость выглядит празднично и нарядно. Но, если не кривить душой, мысль о том, что придется остаться здесь до того, как откроется санный путь, наполняет меня такой тоской, что я готов броситься на собственный меч… "

***

— Он не препятствовал мне заботиться о лорде Раделе, святой отец. Неужели мы с вами поступим хуже демона?

— Он убьет тебя, женщина, если ты коснешься его.

— Молитесь за меня, святой отец.

Солдаты молча смотрели. Они до холодного пота боялись закованного, запертого в клетку демона, а с наступлением сумерек стали бояться еще пуще. Разложили костры по периметру большого круга, в полсотни шагов шириной, старались не смотреть в его сторону. Несколько белых урсино, выделенных сэном Марком в сопровождение, жались к ногам и не желали отходить от огня.

Сэн Вито Элспена покачал головой.

— Это наша с тобой забота, отец Элерик, довезти преступника живым. Твоя и моя, а не этой слабой женщины.

— Но вы не лекари, — Ласточка выпрямилась, держа в руках ковшик с парящим вином. В другой руке у нее были бинты и пара оструганных дощечек.

В соснах шумел ветер. Тьма стояла меж стволами. Отойдешь по нужде на пару шагов — и сорвешься с каменной гривки в трясину.

За деревьями горели другие костры, там кто-то пытался петь, но песня не получалась. Слова слипались и разрывались в неположенных местах, голос ветра стирал их, как вода стирает следы на песке. Люди, повернувшись спиной к ночи, глядели в огонь и пили, передавая посуду по рукам. Тощий угрюмый юнец протягивал флягу ветерану с разрубленной бровью, а тот, глотнув, не глядя совал ее соседу, человеку в длинной найльской кольчуге надетой поверх котты.

Подняв голову, человек смотрел сквозь ночь, сквозь стволы, кусты и чужие костры в сторону клетки. На пути его взгляда стояла Ласточка и не чувствовала себя достаточной преградой ему.

— Не по душе мне это, — сказал молодой Элспена и положил руку на рукоять меча. — Но мы и впрямь не лекари. Пойдемте, святой отец, поможем, чем сможем.

— Лучше фонарь подержите, — сказала Ласточка.

Замок на клетке прихватило инеем, рыцарь замешкался, отер рукавом белый налет, только потом сунул в скважину ключ.

— Господь — пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться, — бормотал капеллан. — Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим…

Кай не пошевелился, когда отворилась дверь. Волосы его казались седыми, и одежда, и солома на дне клетки. От него пахло холодом — не так, как могло пахнуть от человека раненного, извалянного в крови и грязи, сутки просидевшего в цепях под открытым небом. На мгновение показалось — может, он уже мертв?