Цикл романов "Все секреты мира" (СИ) - Берри Стив - Страница 504

Малоун понятия не имел, о чем говорили Кассиопея и ее мучитель.

Глава 2

Чунцин, Китай

20.00

Карл Тан натянул на лицо выражение, не позволявшее ни единым глазком заглянуть в его мысли. За три с лишним десятилетия он отточил это искусство до совершенства.

– Зачем вы пожаловали на этот раз? – спросила врач. Это была крепкая женщина с железным лицом и прямыми черными волосами, коротко подстриженными в пролетарском стиле.

– Ваш гнев в отношении меня нисколько не угас?

– Я не питаю к вам никакой враждебности, товарищ министр. Просто во время своего предыдущего приезда вы ясно дали понять, что вы здесь главный, несмотря на то, что это моя клиника.

Тан пропустил мимо ушей ее оскорбительный тон.

– А как поживает наш больной?

В первой инфекционной клинике, расположенной на окраине Чунцина, находилось около двух тысяч пациентов, страдающих туберкулезом или вирусным гепатитом. Она была одним из восьми подобных заведений, разбросанных по всей стране: угрюмые корпуса из серого кирпича, окруженные зелеными заборами, где под надежным карантином содержались заразные больные. Однако надежная система охраны таких клиник делала их идеальным местом для содержания заболевших заключенных, отбывающих наказание в исправительной системе Китайской Народной Республики.

Таких, как Цзинь Чжао, у которого десять месяцев назад произошло кровоизлияние в мозг.

– Он лежит на койке, как лежал с самого первого дня, когда его сюда привезли, – ответила врач. – Цепляется за жизнь. Его состояние крайне тяжелое. Но – опять же, по вашему приказу – никакого лечения не проводилось.

Тан понимал, что ей ненавистно его бесцеремонное вторжение в ее епархию. Остались в прошлом послушные «босые врачи» Мао, которые, согласно официальной пропаганде, добровольно жили среди народных масс, прилежно леча больных. Но хотя эта женщина занимала должность главного врача клиники, Тан был министром науки и техники, членом Центрального комитета, первым заместителем генерального секретаря Китайской коммунистической партии и первым заместителем председателя Госсовета Китайской Народной Республики – третьим человеком в государстве после генсека и председателя Госсовета.

– Как я уже ясно дал понять во время предыдущего визита, – сказал Тан, – это не мой личный приказ, а директива Центрального комитета, которую вы и я должны беспрекословно выполнять.

Эти слова он произнес не только для глупой женщины, но и для троих сотрудников своего аппарата и двух офицеров Народно-освободительной армии, стоявших позади. Оба военных были в наглаженных зеленых мундирах, с красными звездами на фуражках. Вне всякого сомнения, из этих пятерых, по крайней мере, один был осведомителем, по всей вероятности, докладывающим сразу нескольким хозяевам, – поэтому Тан хотел выставить себя в самом благоприятном свете.

– Проводите нас к пациенту, – ровным голосом распорядился он.

Они прошли по коридорам, отделанным выкрашенной салатовой краской штукатуркой, потрескавшейся и облупившейся, освещенным тусклыми люминесцентными лампами. Пол был чистым, но пожелтевшим от бесконечного мытья. Медсестры в марлевых повязках, закрывающих лица, ухаживали за больными, одетыми в сине-белые полосатые пижамы, чем-то напоминающие тюремную одежду.

Пройдя через металлические двери, они оказались в отдельной палате. Просторное помещение могло вместить не меньше десяти больных, однако лишь один человек лежал на единственной койке, накрытый грязной белой простыней.

Воздух в палате был спертый и зловонный.

– Вижу, вы не меняли ему белье, – заметил Тан.

– Вы сами так мне приказали.

Еще одно очко в его пользу, о чем доложит осведомитель. Цзинь Чжао был арестован десять месяцев назад, однако во время первого же допроса у него произошло кровоизлияние в мозг. Впоследствии он был обвинен в государственной измене и шпионаже, и Верховный суд в Пекине признал его виновным по всем статьям – заочно, поскольку он все это время оставался здесь, находясь в коме.

– Больной точно в таком же состоянии, в каком был во время вашего предыдущего визита, – сказала врач.

Пекин находился почти в тысяче километров к востоку, и, по всей видимости, это расстояние придавало женщине храбрости. «Можно лишить войско главнокомандующего, но нельзя отобрать у самого последнего крестьянина его мнение». Очередная глупость Конфуция. На самом деле правительство могло отобрать у любого человека его собственное мнение, и дерзкой сучке в самом ближайшем времени предстояло испытать это на себе.

Тан подал знак, и один из офицеров в форме отвел врача в противоположный угол палаты.

Министр приблизился к койке.

Мужчине, неподвижно застывшему под простыней, было за шестьдесят, его длинные грязные волосы спутались, исхудавшее тело и впалые щеки напоминали труп. Лицо и грудь были покрыты синяками и ссадинами, к венам на обеих руках были подсоединены капельницы. Аппарат искусственного дыхания подавал воздух в легкие.

– Цзинь Чжао, вы были признаны виновным в измене Китайской Народной Республике. Вам вынесли приговор, после чего вы подали прошение о помиловании. Я должен сообщить вам, что Верховный народный суд отклонил ваше прошение и подтвердил назначенное наказание в виде смертной казни.

– Он не слышит ни слова из того, что вы ему говорите, – произнесла из противоположного угла врач.

Тан не отрывал взгляд от койки.

– Возможно, однако эти слова должны быть произнесены. – Обернувшись, он посмотрел женщине в лицо. – Таков закон, и должны быть соблюдены все необходимые формальности.

– Этот человек даже не смог присутствовать на суде, где вершилась его судьба! – выпалила женщина. – Вы не выслушали то, что он мог бы сказать в свою защиту.

– Его представителю была предоставлена возможность представить все доказательства.

Побледнев от гнева, врач в отвращении тряхнула головой:

– Вы хоть сами понимаете, что говорите? У этого представителя не было возможности даже переговорить с Чжао! Какие доказательства он мог представить?

Министр не мог решить, является ли осведомителем кто-то из его помощников или один из офицеров. Теперь уже ни в чем нельзя быть уверенным. Тан знал только, что его доклад Центральному комитету будет не единственным, поэтому он решил действовать наверняка.

– Вы уверены? Чжао ни с кем не связывался?

– Его избили так, что он с тех пор больше не приходил в себя. У него поврежден головной мозг. Он никогда не очнется от комы. Мы поддерживаем его жизнь только потому, что так приказали вы… прошу прощения, Центральный комитет.

Тан увидел в глазах женщины отвращение – нечто такое, с чем в последнее время он сталкивался все чаще и чаще. Особенно имея дело с женщинами. Почти весь персонал клиники, врачи и медсестры, были женщинами. Да, со времен революции Мао женщины сделали большой шаг вперед, однако сам Тан по-прежнему придерживался правила, которому его научил отец. «Мужчина не говорит о делах в своем доме, а женщина не говорит о делах за пределами дома».

Эта врачиха, работающая во второстепенной государственной клинике, не способна понять, какая огромная ответственность лежит на его плечах. Пекин управляет страной, которая протянулась на пять тысяч километров с востока на запад и больше чем на три тысячи километров с севера на юг. Значительную ее часть занимают безлюдные горы и пустыни, одни из самых суровых мест в мире, и всего десять процентов земель пригодны для сельского хозяйства. Здесь проживает почти полтора миллиарда человек – больше, чем в Америке, России и Европе, вместе взятых. Но только шестьдесят миллионов из них являются членами Коммунистической партии Китая – меньше трех процентов от общей численности населения. Главврач клиники состоит в партии, она вступила в нее больше десяти лет назад. Министр проверял. В противном случае ее ни за что не назначили бы на эту высокую должность. На такой статус вправе рассчитывать только члены партии, представители титульной национальности хань. Хань составляют подавляющее большинство населения Китая, а остальные жалкие проценты рассеяны по пятидесяти шести мелким народностям. Отец главврача занимал высокую должность в руководстве провинции; преданный член партии, он участвовал в революции 1949 года и был лично знаком с Мао Цзэдуном и Дэн Сяопином.